Криминалист 6 (СИ)

На подоконнике, в ряд с другими комнатными растениями, фиалкой в керамическом горшке и маленьким фикусом, стоял глиняный горшок с высоким растением.
Стебель прямой, фута два с половиной в высоту, листья крупные, овальные, бархатистые, серо-зеленые. И цветы, длинные кисти поникших колокольчиков, лиловых, с темными крапинками внутри венчика. Крупные, яркие, красивые.
Наперстянка. Дигиталис пурпуреа. Садовое растение, декоративное, распространенное в палисадниках и на подоконниках по всему Восточному побережью.
  
Каждая часть, листья, стебли, цветы, семена, содержит сердечные гликозиды: дигитоксин, дигоксин, гитоксин. В терапевтической дозе лекарство, спасающее жизни. В высокой — яд, отнимающий их. Одного грамма сухих листьев достаточно, чтобы вызвать остановку сердца у взрослого мужчины.
Я выпрямился, завязав шнурок.
— Красивые цветы, — сказал я, кивнув в сторону кухни.
Маргарет проследила мой взгляд.
— Наперстянка, — сказала она. — Foxglove. Я выращиваю ее много лет. Обожаю этот лиловый оттенок. — Она улыбнулась. — Чарльз не любил комнатные цветы, говорил, что от них пыль. Но наперстянку терпел, признавал, что красивая.
— Действительно красивая, — сказал я.
Попрощался. Спустился по ступеням, прошел по дорожке из плитняка, через калитку, к машине. Маркус ждал за рулем, окно опущено, локоть на дверце.
Сел в машину. Закрыл дверь.
— Как? — спросил Маркус.
— Готовилась. Ответы подробные, выстроенные, без заминок. Слишком подробные, описала каждый день последней недели мужа, включая то, что ел на ужин в субботу. Когда спросил про смену юриста, на долю секунды замерла, потом сказала, что ничего не знала. Три раза повторила, что не знала. И на кухонном подоконнике горшок с наперстянкой.
Маркус повернул голову. Медленно.
— Наперстянка.
— Да. Дигиталис пурпуреа. Источник дигитоксина. Растет прямо у нее на кухне.
Маркус смотрел на дом, на кирпичный фасад, белые наличники, зеленую дверь с латунным львом. Потом сказал:
— Может, она просто любит цветы.
— Может быть.
Он завел мотор. Мы выехали с Тилден-стрит, мимо подстриженных изгородей и кирпичных фасадов, мимо «Линкольна» вдовы, блестящего на солнце, и свернули на Коннектикут-авеню, в сторону центра.
Осеннее утро, деревья в Кливленд-Парке золотые и красные, листья медленно падали на дорожки и газоны. Красивый район, тихий, дорогой. Район, где люди выращивают наперстянку на подоконнике и получают два миллиона долларов страховки за мертвого мужа.
  
Глава 3
 
Доктор
 
Дэйв работал из Вашингтона, пока мы с Маркусом ездили по Балтимору и Кливленд-Парку.
Работал так, как умел, методично, упрямо, с телефоном в одной руке и блокнотом в другой, обзванивая базы данных, регистрационные палаты, кредитные бюро и справочные службы. К среде на моем столе лежала стопка из четырнадцати страниц, все, что Дэйв накопал по окружению Уэстонов за два дня.
Среди прочего два факта, от которых стало жарко.
Первый: доктор Аллан Фрейзер, кардиолог, не просто навещал Уэстона на дому и не просто дружил с семьей двенадцать лет. Он снимал летний коттедж в том же поселке на Чесапикском заливе, где Уэстоны проводили каждое лето, «Бэй Хейвен», закрытое сообщество домовладельцев к югу от Аннаполиса, сорок коттеджей на берегу, частный пляж, лодочная пристань.
Фрейзер снимал коттедж номер двадцать три, Уэстоны владели номером девятым. Триста ярдов по пляжу друг от друга. Три лета подряд семидесятый, семьдесят первый, семьдесят второй. Информация поступила от управляющего поселком, с которым Дэйв разговаривал по телефону полчаса.
Второй факт: Маркус пробил финансы Фрейзера через кредитное бюро «Эквифакс» и обнаружил долг, двадцать две тысячи долларов перед частным кредитором, срок погашения в ноябре. Двадцать две тысячи серьезная сумма для врача с частной практикой, зарабатывающего, по оценке налоговой службы, около тридцати пяти-сорока тысяч в год.
Долг. Доступ к дигитоксину. Близость к семье. Близость к жене. Летний поселок, триста ярдов по пляжу.
Все складывалось в картину, простую и убедительную, как учебное пособие для начинающих следователей, врач-любовник, обремененный долгами, убивает мужа пациентки, чтобы получить деньги и женщину. Мотив, средство, возможность, три угла треугольника, замыкающегося на Фрейзере.
В четверг утром мы с Маркусом поехали к нему. Без предупреждения, без звонка, я хотел видеть первую реакцию, не отрепетированную, не отфильтрованную через адвоката.
Кабинет Фрейзера находился на Висконсин-авеню, 3340, второй этаж, над магазином антикварной мебели. Дверь с латунной табличкой: «Д-р Аллан Дж. Фрейзер, кардиолог. Прием по записи.»
Приемная маленькая, чистая, четыре стула с мягкими сиденьями, журнальный столик с номерами «Тайм» и «Лайф», на стене акварель с видом Чесапикского залива, парусник на закате. За стеклянной перегородкой сидела медсестра-секретарь, женщина лет сорока, в белом халате, поднявшая глаза от карточки пациента.
— У доктора Фрейзера прием до двенадцати. Вы записаны?
Я показал удостоверение.
— ФБР. Нам нужно пять минут. Срочно.
Медсестра побледнела, нажала кнопку интеркома, сказала что-то тихо. Через минуту дверь кабинета открылась.
Аллан Фрейзер. Сорок четыре года, среднего роста, худощавый, подтянутый, тело человека, следящего за собой, бегающего по утрам или играющего в теннис. Лицо продолговатое, загорелое, с резкими чертами, выступающие скулы, узкий подбородок, прямой нос.
Глаза темно-карие, умные, настороженные. Волосы черные, с ранней сединой на висках, зачесанные назад. Белый халат поверх голубой рубашки и темного галстука.
На нагрудном кармане вышитое имя и эмблема Американского общества кардиологов. В руке стетоскоп, снятый с шеи и зажатый между пальцами, как карандаш.
— Агенты? — Голос настороженный, но пока под контролем. — Проходите.
Кабинет средних размеров, светлый, с окном на Висконсин-авеню. Стол из светлого дерева, на нем электрокардиограф «Берт» с катушкой бумажной ленты, модель человеческого сердца из розового пластика в натуральную величину, разборная, с отделяющимися камерами и клапанами.
На стене дипломы, Пенсильванский университет, госпиталь Джонса Хопкинса, сертификат Американской коллегии кардиологии. Рядом фотография, молодой Фрейзер в белом халате, рядом с пожилым врачом, оба улыбаются, на заднем плане здание Хопкинса.
Книжный шкаф с медицинскими справочниками: «Харрисоновы принципы внутренней медицины», «Фармакология» Гудмана и Гилмана, «Электрокардиография» Фридберга. На подоконнике маленький кактус в горшке и семейная фотография, Фрейзер с женщиной и двумя детьми-подростками на берегу залива, все в купальных костюмах, загорелые, смеющиеся.
Я сел напротив Фрейзера, Маркус у двери, блокнот на колене. Достал из папки распечатку протокола Стэнфорда, две страницы, цифры, графики, на второй странице итоговая строка с концентрацией дигитоксина подчеркнута красным карандашом, и положил перед Фрейзером на стол, поверх пластикового сердца.
— Доктор Фрейзер, ваш пациент Чарльз Уэстон умер от отравления дигитоксином. Концентрация в ткани печени двести восемьдесят нанограмм на грамм. Втрое выше летального порога. Это не инфаркт и не сердечная недостаточность. Это убийство.
Фрейзер посмотрел на распечатку. Потом на подчеркнутое число. Потом на меня.
Цвет ушел с его лица в три секунды, загар остался, но кожа под ним стала серой, как оштукатуренная стена. Зрачки расширились.
Стетоскоп выпал из пальцев и упал на стол с глухим металлическим стуком. Рука, потянувшаяся подобрать его, промахнулась на дюйм, мелкий тремор, непроизвольный, адреналиновый.
  
Не та реакция, которую показывает виновный. Виновный готовится, репетирует, контролирует лицо, как Маргарет Уэстон в гостиной с хризантемами. Виновный бледнеет, но не роняет стетоскоп. Фрейзер реагировал как человек, получивший удар наотмашь, не защита, а шок.