Криминалист 6 (СИ)

Дверь открылась через полминуты.
Маргарет Уэстон. Пятьдесят три года, согласно справке, выглядела на сорок пять, может, на сорок семь. Невысокая, пять футов четыре дюйма, хрупкого сложения, с тонкими запястьями и узкими плечами.
Лицо овальное, правильное, с мелкими чертами, маленький рот, прямой нос, высокий лоб. Глаза серо-голубые, большие, с тяжелыми веками, придающими взгляду выражение усталой грусти. Волосы темно-русые с проседью, уложенные волной, аккуратно, как после парикмахерской.
  
Черное платье, шерстяное, простого покроя, длиной ниже колена, с длинными рукавами и закрытым воротом. Жемчужные серьги, одинарные. Обручальное кольцо на пальце золотое, с небольшим бриллиантом. Траурный наряд, элегантный и сдержанный, без театральности, но продуманный до последней детали.
— Агент Митчелл? — Голос мягкий, негромкий, с легкой хрипотцой. — Проходите, пожалуйста.
Я вошел в прихожую, просторную, с мраморным полом, зеркалом в золоченой раме и вешалкой из темного дерева, на которой висело мужское пальто, твидовое, серое, видимо, Уэстона, не убранное после смерти. Маленькая деталь, намеренная или нет, пальто мертвого мужа в прихожей создает атмосферу, напоминает гостю, что в этом доме произошла утрата.
Гостиная большая, светлая, с высокими потолками и двумя окнами на Тилден-стрит. Мебель дорогая, но не кричащая, диван и два кресла, обтянутых бледно-зеленым шелком, кофейный столик из полированного ореха, камин с мраморной полкой, над камином, масляный пейзаж, река, холмы, осенний лес, манера Хадсонской школы, наверняка подлинник.
На каминной полке фотографии в серебряных рамках: молодые Уэстоны на свадьбе, Чарльз Уэстон с каким-то сенатором на лужайке Белого дома, Маргарет с букетом роз на фоне Эйфелевой башни. На книжных полках энциклопедии, альбомы по искусству, несколько романов.
Ковер персидский, бордово-синий, с мелким узором. Пахло лавандой и свежими цветами, на кофейном столике стояла ваза с белыми хризантемами.
Маргарет указала на кресло.
— Присаживайтесь. Кофе?
— Нет, благодарю, миссис Уэстон.
Она села напротив, на диван, сложив руки на коленях, колени вместе, спина прямая. Поза женщины, привыкшей принимать гостей и контролировать каждый жест, каждое движение. Даже в трауре осанка хозяйки дома.
— Миссис Уэстон, спасибо, что приняли меня. Я понимаю, что это трудное время.
— Спасибо. — Короткий кивок, одно движение. — Чем могу помочь?
— Страховая компания «Провидент Лайф» проводит стандартную проверку перед выплатой по полису. Это обычная процедура при суммах свыше определенного порога. ФБР участвует, потому что полис оформлен через юридическое лицо, зарегистрированное в другом штате. Чистая формальность.
Выражение «чистая формальность» я произнес ровно, без нажима, слова, призванные успокоить и одновременно открыть дверь для вопросов, которые формальностью не являются.
— Конечно, — сказала Маргарет. — Спрашивайте. Я понимаю, что сумма значительная, и у компании есть основания для проверки.
Она ждала этого визита. Подготовилась. Черное платье, жемчужные серьги, аккуратная прическа, ваза с цветами. Все на месте, все выстроено.
— Расскажите о последних неделях жизни вашего мужа. Как он себя чувствовал?
Маргарет наклонила голову, чуть набок, жест задумчивости, отрепетированный или непроизвольный, я не мог определить.
— Чарльз работал очень много, особенно в последний год. Лоббистский бизнес это постоянное напряжение, встречи, приемы, звонки, перелеты. Он жаловался на усталость, начиная с июля, примерно. Говорил, что плохо спит, что ноги тяжелеют к вечеру, что иногда сердце стучит неровно. Я просила его сходить к доктору Фрейзеру, но Чарльз отмахивался. Говорил: «Мне шестьдесят один год, Маргарет, чего ты ожидаешь? Что я буду прыгать, как двадцатилетний?» — Она слегка улыбнулась, печально, одними уголками губ. — Так он всегда говорил. Упрямый мужчина. Не верил врачам.
— Но доктор Фрейзер посещал его регулярно?
— Да. Аллан… доктор Фрейзер приезжал раз в две недели, на домашний осмотр. Давление, пульс, общее состояние. Чарльз соглашался на домашние визиты, хотя в клинику идти отказывался. Аллан старый друг семьи, они знакомы двенадцать лет, Чарльзу с ним комфортнее, чем в больничном кабинете.
Старый друг семьи. Двенадцать лет. Комфортно. Слова подобраны тщательно, не «наш врач» или «доктор Фрейзер», а «Аллан», по имени, с объяснением, почему по имени. Маргарет выстраивала образ, врач друг, человек близкий, доверенный, чье присутствие в доме естественно и не вызывает вопросов.
Я записывал в блокнот, не торопясь, аккуратным почерком, давая ей время между вопросами. Люди, готовящие ответы заранее, нервничают, когда паузы слишком коротки, некуда вставить заготовленную фразу.
Я давал ей пространство. И она заполняла его, подробно, обстоятельно, с деталями, какие редко запоминают люди, не ожидающие допроса.
— В последнюю неделю Чарльз дважды просыпался ночью с одышкой. Один раз, во вторник, кажется, я услышала, как он встает, и нашла его на кухне, пил воду, бледный, сказал, что приснился кошмар. Второй раз, в четверг, жаловался на тошноту утром, не позавтракал. Я предложила вызвать Аллана, Чарльз сказал не надо, пройдет. В субботу вечером чувствовал себя лучше, мы ужинали вдвоем, он даже выпил бокал вина. А в воскресенье утром… — Голос дрогнул. Маргарет достала из рукава платья белый носовой платок, промокнула уголки глаз. — В воскресенье утром я проснулась и увидела, что он лежит неподвижно. Позвала, не отвечает. Потрогала, холодный. Я закричала, позвонила в скорую. Они приехали, но уже…
Она замолчала. Носовой платок прижат к губам, глаза закрыты. Минута тишины. Часы на каминной полке тикали мерно, как метроном.
Я ждал.
Маргарет открыла глаза, убрала платок. Спина снова прямая, руки на коленях.
— Простите.
— Понимаю, миссис Уэстон. Еще один вопрос, если позволите. — Я перевернул страницу блокнота. — Ваш муж недавно менял юриста. Перешел от Артура Клементса к Филипу Бреннану. Вы знаете, почему?
Пауза. Доля секунды, меньше, чем нужно, чтобы моргнуть, но достаточно, чтобы заметить. Крошечная задержка между вопросом и ответом, заполненная чем-то, что не было размышлением, потому что ответ уже готов, а микроскопическим усилием контроля, как у стрелка, задерживающего дыхание перед нажатием на спуск.
— Чарльз не обсуждал юридические дела со мной, — сказала Маргарет. — Он считал, что жене не нужно знать подробности бизнеса. Старомодный мужчина, в этом смысле. — Легкая улыбка, трогательная, чуть виноватая. — Я знала, что он работал с мистером Клементсом много лет, и однажды за ужином упомянул, что перешел к другому юристу. Причину не назвал. Я не спрашивала.
Не знала. Не спрашивала. Не обсуждал.
Три отрицания подряд. Люди, говорящие правду, обычно не отрицают так последовательно. Они говорят: «Кажется, что-то такое слышала», или «Может быть, упоминал, я не помню», или «Да, сменил юриста, но я не вникала.» Тройное отрицание значит другое, оно перекрывает все выходы разом, как человек, закрывающий все двери в комнате, прежде чем сесть.
Я не стал уточнять. Не стал спрашивать о завещании, о разводе, о письмах доктора Фрейзера, найденных в шкатулке. Рано.
Маргарет не подозреваемая. Она вдова, отвечающая на вопросы ФБР по страховому делу. Если я сейчас покажу, что знаю больше, чем говорю, она позвонит адвокату, адвокат потребует ордер, а для ордера мне нужен протокол Стэнфорда, подписанный, заверенный, с печатью Джорджтаунского университета. Протокол, которого пока нет на бумаге.
  
— Благодарю, миссис Уэстон. Это все на сегодня.
— Если вам нужно что-то еще, звоните. — Она встала, разгладила платье. — Я хочу, чтобы страховая компания убедилась и выплатила. Чарльз всю жизнь платил премии. Это наши деньги по праву.
Наши. Не «мои», а «наши». Тонкость, наверняка непроизвольная. Или наоборот, тщательно рассчитанная.
Маргарет проводила меня до двери, через прихожую, мимо твидового пальто на вешалке. Я надел ботинки на крыльце, здесь не разувались, но я машинально наклонился завязать шнурок, и в этот момент через открытую дверь кухни, слева от прихожей, увидел подоконник.