Ртуть

В чем-то мы с Хейденом были похожи. Оба высокие и худые, к примеру. Еще у нас было одинаковое чувство юмора, и мы одинаково хорошо умели таить обиды. Он так же, как и я, обожал кисловато-соленый вкус мелкой морской рыбешки, которую изредка привозили к нам купцы, ходившие вдоль побережья на плоскодонках. Но помимо этих свойств, причуд и высокого роста – в любом битком набитом помещении мы возвышались над большинством людей, – ничего общего между нами не было. В его ясных карих глазах насыщенного теплого оттенка читались дружелюбие и доброта; мои, голубые, лишены были напрочь и того и другого. У меня были темные волосы, у брата – светлые буйные кудри, целая копна в вечном беспорядке. Он унаследовал ямку на подбородке от нашего покойного отца и прямой гордый нос от покойной матери. Мать называла его своим «летним ветерком». Она никогда не видела снега, но я была ее «снежной бурей» – далекой, холодной, колючей.
  
Долго искать Хейдена не пришлось. Неприятности вечно ходили за ним по пятам, а я их носом чуяла, так что ни капли не удивилась, когда нюх привел меня к телу брата, скрюченному в песке неподалеку от входа на постоялый двор под названием «Дом Калы». Я чуть не споткнулась о Хейдена. В народе эту таверну называли просто «У Калы», и в нашем секторе это было одно из немногих мест, где еду и выпивку можно было получить за подержанные вещи, а не только за деньги. Если же у посетителя в карманах было не менее пусто, чем в животе, но при этом хватало либо глупости, либо отваги, он мог сыграть на пропитание в карты со всякими сомнительными личностями, обретавшимися при таверне. Поскольку ни денег, ни лишних вещей у нас отродясь не водилось, а Хейден был опытным шулером (пожалуй, вторым по ловкости рук после меня во всем Зильварене), вероятность застать его здесь представлялась весьма высокой. Да в общем-то, можно было не сомневаться, что он заявится сюда с целью обжулить кого-нибудь на кувшин пива.
Ветер колыхал над Хейденом обжигающую взвесь песка. Песок оседал жаркими ручейками в складках рубахи на спине, оставшихся от пятерни того, кто сгреб его за шиворот и пинком под зад выкинул из «Дома Калы». Развеселая компания пьянчуг с лицами, укрытыми шарфами – нехитрая защита от песка и Двойняшек, – протопала мимо, сквернословя и гогоча. На безвольное тело никто из них не обратил внимания: валяющийся в канаве парень с разбитой губой и заплывающим глазом был здесь не то чтобы редкостью.
Я остановилась у ног брата и скрестила руки на груди, покрепче зажав ремень перекинутой через плечо сумки, в которой лежала латная рукавица. Щипачи да рвачи здесь тоже редкостью не были. Любая шайка оголодавших уличных крыс, едва учуяв, что рядом есть чем поживиться, атаковала бы меня не задумываясь. Я пнула Хейдена пыльным сапогом:
– Что, опять Кэррион?
Брат приподнял одно веко, узнал меня, замычал и выговорил кое-как:
– Прикинь, он самый! Опять! Будто нечем больше заняться уроду, кроме как дерьмо из меня выколачивать… – Судя по тому, сколь трепетно Хейден держался за ребра с одного бока, среди них могла быть парочка сломанных.
Теперь уж я пнула его каблуком посильнее:
– Ожидалось, что ты усвоишь урок с первого раза и будешь держаться от Кэрриона подальше.
– Ай! Сейрис! Какого хрена? Где твое сестринское сочувствие?!
– У Кэрриона в заднем кармане, надо думать, там же, где и деньги, которые я дала тебе на воду! – Я примерилась было переломать ему ребра с другой стороны, но посланная мне робкая, обезоруживающая улыбка сразу остудила гнев. Умел он это, что правда, то правда. Слишком часто паршивец вел себя легкомысленно и даже безрассудно, однако долго злиться на него было невозможно. Так что я просто протянула руку и помогла ему встать на ноги.
Пыхтя и причитая, Хейден кое-как поднялся, отряхнул штаны и рубаху, а потом радостно, по-волчьи широко осклабился – стало быть, решил, что давить на жалость больше нет смысла. Видимо, боль в ребрах чудесным образом утихла, и он уже явно чувствовал себя как новенький.
– Знаешь, Сейрис, если ты дашь мне еще пару читов, клянусь, я отыграю обратно и деньги на воду, и красный шарф, который мне подарил Элрой.
– Ха! Размечтался, дружок! – Я обогнула его и стремительно зашагала к таверне.
Как обычно, «Дом Калы» был битком набит плотогонами, и воняло там застарелым по́том вкупе с жарящимся козлиным мясом. Дюжина голов повернулись в направлении входа, стоило мне переступить порог, и дюжина пар глаз полезли из орбит, когда все поняли, кто явился. Хейден был тут постоянным гостем, я же заглядывала на огонек только в особенно тяжелые дни. То есть приходила выпустить пар. Потрахаться. Подраться. Здесь, прикрывая рты загрубелыми, обожженными зноем руками, шептали обо мне всякую скандальную похабень – мол, к примеру, если я пристраиваю задницу у барной стойки, это значит, что какому-нибудь отдельно взятому мужику либо сказочно со мной повезет, либо я отметелю его до отключки.
Сегодня пристраивать задницу у стойки я не собиралась. Остановилась и сразу оглядела пьяный сброд, вытягивая шею и выискивая среди патлатых и бритых, седых и лысых, светлых и темных макушек сполохи яркого пламени. И нашла. Он был там, сидел за столиком в дальнем конце таверны с тремя тупорылыми дружками. Сидел в самом углу, спиной к стенам, так, чтобы держать в поле зрения всю толпу посетителей. Кэррион Свифт был самым выдающимся из печально знаменитых воров, шулеров, жуликов и контрабандистов в целом городе. И еще он был на редкость хорош в постели – единственный во всем Зильварене мужчина, заставивший меня кричать его имя от наслаждения, а не от разочарования. Его огненно-рыжая грива горела сигнальной вспышкой в полумраке таверны.
Я направилась прямиком к нему, но дорогу мне заступила умученного вида женщина слегка за сорок, вооруженная гигантской деревянной поварешкой, которой она угрожающе покачала у меня перед носом.
– Не смей, – сказала женщина.
– Прости, Бринн, но Кэррион поклялся мне, что не тронет Хейдена, – вздохнула я. – И что ты теперь предлагаешь? Спустить ему это с рук?
– Мне плевать, что с чего ты ему спустишь, главное – не здесь.
У Бринн была фамилия, но никто не знал какая. Когда ее спрашивали, она отвечала, что забыла все о своей семье еще в детстве и с тех пор не особенно старалась вспомнить. Еще Бринн говорила, что по фамилии человека легче найти, и была права. Поскольку она владела «Домом Калы», народ за неимением лучшего пытался звать ее Калой, бесхитростно предполагая, что Бринн назвала заведение в честь себя. Но таких умников хозяйка одаривала сердитым взглядом и недоброй ухмылкой. Там, откуда она была родом, «кала» означало «похороны», а Бринн не нравилось, что ее равняют со смертью.
Она бросила уничижительный взгляд на Хейдена, который проскользнул в таверну следом за мной и теперь робко переминался с ноги на ногу чуть поодаль.
– Мальчишка знал, что Кэррион жульничает в карты. А мне не нужен тут еще один погром. Хватит уже на сегодня. И так придется два стула отдать в починку из-за этой скотины и твоего дурачка брата…
– Я не дурачок! – возразил Хейден.
– Дурень набитый, – поправилась Бринн. – На сутки запрещаю тебе совать сюда нос. Убирайся живо. Если твоя сестра заплатит, я велю кому-нибудь вынести на крыльцо кружку эля.
– Я ни за что платить не буду, – отрезала я.
У Хейдена хватило наглости изобразить огорчение.
– Как хотите, а без шарфа я не уйду, – заявил он. – Иначе, пока до дома доберусь, у меня легкие в два мешка с песком превратятся.
– А ты не дыши. Давай проваливай. Вон отсюда! – Бринн угрожающе качнула в его сторону поварешкой, и мой брат побледнел. Он смотрел на эту здоровенную ложку так, словно уже имел несчастье близко познакомиться с ней и мог представить, что его ждет, если она снова будет пущена в ход. Я бы не удивилась, узнав, что это Бринн поставила ему фингал, а вовсе не Кэррион.
  
– Я принесу тебе шарф, – пообещала я брату. – Иди. Жди меня снаружи.
– Только не вздумай отбирать его шарф силой, – предупредила Бринн.