Император Пограничья 23 (СИ)

Искать приходилось параллельно в двух направлениях. Менталист нужного уровня в закрытом Бастионе мог прятаться под маской кого угодно; случайным вопросом такого не раскрыть, и гвардейцам оставалось только собирать косвенные данные. Одновременно приходилось проверять Светлоярскую версию о детройтском происхождении дронов. Именно здесь должен был сыграть свою роль Курт Нойман. Подтверждение или опровержение детройтского следа закрыло бы один из двух главных вопросов поездки.
  
На четвёртый день я заметил первую серьёзную странность, причём не в городе, а в самом Совете.
В наших документах формально не двигалось ничего, к проекту договора мы так и не приблизились ни на страницу, зато каждая следующая встреча шла холоднее предыдущей. Хранительница постепенно меняла манеру общения. Если поначалу она задавала точные уточняющие вопросы и слушала со спокойным вниманием, которое я отметил ещё в первый день, то к третьей встрече в её тоне появилась жёсткость, и уточнения касались вещей, которые обычно приберегают для позднего этапа переговоров. Советники смотрели на меня с откровенным недоверием, словно заранее знали, что рано или поздно я проговорюсь. Ни Лавалле, ни Бижики больше не отпускали колких реплик в сторону своей правительницы, сплотившись против чужаков.
Что-то менялось, причём не в документах, а в головах. Совет явно настраивали против меня, однако этого человека я пока не вычислил.
Вечером четвёртого дня Федот подсел ко мне в гостиной особняка и выложил свои наблюдения. Командир гвардии говорил негромко, отмечая пункты на пальцах, и голос его звучал со спокойной обстоятельностью.
— Прислуга повадилась торчать у дверей, Прохор Игнатьевич. За последние сутки я трижды застал горничную возле вашего кабинета, и каждый раз с правдоподобным предлогом вроде вытертой пыли или разбитой вазы. Один раз можно списать на совпадение, но три подряд — это уже работа. Второе дело — наш инженер. Сегодня его задержали в городе на сорок минут под предлогом сверки документов с реестром иностранных специалистов, извинились за задержку и даже угостили кофе. Сорок минут!.. За это время можно снять копии с любых бумаг, какие окажутся в его папке. И третье, последнее. За нашей машиной от резиденции Совета шёл серый Флери, номера затенены дорожной грязью избирательно, водителя ребята не разглядели. Свернул автомобиль раньше, чем мы подъехали к особняку, до поворота не дотянул квартал.
Федот хрустнул костяшками.
— Каждое событие по отдельности проходит как случайность, — заключил он. — Вместе выходит иная картина. За нами следят, причём работают профессионалы, а не любители.
Я кивнул. Мы оба понимали, что значит подобное наблюдение.
На пятый день в резиденцию принесли конверт из кремовой бумаги. Маркиз Ренар де Понтиак имел честь пригласить меня на ужин в узком кругу, без протокола, завтра к восьми вечера. Только князь, без свиты, за исключением одного сопровождающего по выбору. Сигурд годился для такого ужина лучше Василисы: его присутствие маркиз прочтёт как жест уважения, а в разговоре швед будет молчать, пока я не попрошу иного.
Дом маркиза стоял на тихой улице в старом квартале, у самой реки. Снаружи он выглядел обычным трёхэтажным особняком из светлого песчаника с коваными решётками на окнах и аккуратным фасадом в европейском стиле. Внутри оказался Париж, без единой уступки тому факту, что мы в Детройте. Паркет из французского дуба, обои в мелкую золотую решётку, пейзажи знаменитых художников в узких гостиных, тяжёлые бархатные портьеры цвета бургундского вина. Индейского в этом доме не было ничего, ни орнамента на полах, ни пера в декоре, ни бусины над дверным проёмом, словно хозяин сознательно выдавил из собственного жилища всякий намёк на половину своей крови. Последовательность такого рода редко бывает случайной, обычно она говорит громче любых деклараций, и я отметил это отдельно.
Стол накрыли в малой столовой на шестерых. Кроме нас с Сигурдом, ужинали супруга маркиза, тонкая молчаливая француженка лет тридцати пяти, его кузен, занимающий какую-то должность в торговой палате, и молодой атташе из посольства Парижа, представленный как «друг дома». Повар подал утиное конфи, жюльен из лесных грибов, телятину в соусе из мадейры. Шведский кронпринц разглядывал блюда со сдержанным интересом, пробовал немного и главным образом молчал, как я его и просил.
За закусками я повёл разговор мягко, не давая маркизу почувствовать, что я задаю вопросы. Восхитился коллекцией, вежливо уточнил происхождение пары полотен, похвалил вино. Де Понтиак расслабился, повеселел. Разговор о живописи и винах он вёл с настоящим удовольствием, не с притворным. Это был его мир, и он в нём по-настоящему жил, а не существовал.
— Мне рассказывали, вы учились в Париже, — обронил я, когда подали второе.
Маркиз оживился.
— Да, шесть лет, с пятнадцати до двадцати одного. Академия Парижского Бастиона, программа обмена между Бастионами. Для детей правящих семей это обычная практика, вы, полагаю, тоже через неё прошли в своё время.
— Увы, не довелось, — ответил я ровно. — Расскажите лучше про Париж.
На эту тему хозяин явно был готов говорить часами, и в этом пряталась возможность заставить его сказать лишнего.
Ренар отпил вина, откинулся в кресле. Глаза его потеплели, в выражении лица появилось что-то мягкое, почти мечтательное.
— О Париже, князь, нельзя говорить как о городе. Это скорее состояние ума. Я приехал туда пятнадцатилетним мальчишкой, с трубами Детройта в памяти и запахом железной окалины в волосах. Через полгода я перестал узнавать в зеркале провинциала. Академия, Сорбонна рядом, галереи, концерты, салоны на левом берегу, где за одним столом сидят поэт, министр и маг-артефактор, и никому не приходит в голову, что они не должны разговаривать на равных. Вот эта органика и есть цивилизация в том единственном смысле, в котором это слово что-то значит. Всё остальное, князь, либо попытка подражания, либо добросовестное невежество.
Я кивал, поворачивая бокал в пальцах. Сигурд смотрел в тарелку.
— Вы скучаете по нему.
— Каждый день, — де Понтиак не стал скрывать. — Возвращаюсь при каждой возможности, когда позволяют дела. Жить там, увы, обязанности не позволяют.
Кузен за соседним креслом согласно склонил голову. Атташе улыбнулся понимающе. Я отложил вилку.
— А как же Детройт?
Пауза длилась полсекунды дольше положенного. Маркиз отмерял, что ответить, и я это видел.
— Детройт — мой долг, — произнёс он мягко. — Город моих предков, город, которому нужны люди, способные связать его с остальным миром. Мы, знаете ли, изолированный анклав. Замкнутый, с вековыми ритуалами и собственным пантеоном героев. Отважный индеец с мушкетом, восстание против англичан, два с половиной века гордой независимости, — интонация у маркиза оставалась ровной, но за каждым словом пряталась микроскопическая усмешка. — Всё это прекрасно в сказках для детей. В качестве основы для государственного существования в двадцатом первом веке это, скажем осторожно, маловато.
Ренар сделал глоток вина.
— Детройт мог бы стать жемчужиной в короне цивилизованного мира, князь. Вместо этого мы живём погружённые в провинциальную мифологию и называем это свободой.
Атташе из Парижа на эту реплику посмотрел в тарелку с видом хорошо воспитанного человека, услышавшего то, что не предназначалось для его ушей. Кузен маркиза кивнул, не отрываясь от вина. Супруга Ренара молчала, как молчала весь вечер, и я поймал себя на мысли, что она в этой комнате, возможно, единственная не согласна со своим мужем, но давно научилась это не показывать.
  
Я не стал комментировать. Показал вежливый интерес, и только. Маркиз принял моё молчание за сочувствие и продолжил уже смелее.
— Вернёмся к нашим делам, князь. Я хочу извиниться за некоторую прохладу со стороны Совета в последние дни. Понимаете, с людьми, выросшими в этих стенах, иногда бывает сложно. Провинциальные страхи, знаете ли. Индейское суеверие, привычка видеть в любом чужестранце угрозу предкам, сказки о злых духах, приходящих из-за большой воды. Милые пережитки, если угодно, но переговоры с их учётом идут дольше, чем должны бы.