Император Пограничья 23 (СИ)
Трибуны видели обаятельного молодого человека, который искренне приветствует старого приятеля. Московская делегация одобрительно кивала. Кто-то из зрителей улыбнулся, тронутый этой сценой. Москвич приобнял Павла за плечо, подвёл ближе, и только тогда, наклонившись к самому уху, заговорил вполголоса, не переставая улыбаться:
— Слышал, ты теперь с мужиками ешь из одной миски? Отец тебя в Угрюм сослал или ты сам сбежал? Ну ничего, кому-то же надо и крестьянских детишек учить грамоте, верно?
Со стороны это выглядело как дружеское напутствие перед выходом на площадку. Ни один зритель даже с первого ряда не расслышал слов. Расчёт был безупречен: публичная вежливость, за которой не спрячешь ответной резкости, потому что для всех вокруг москвич «просто поздоровался со старым другом». А каждое слово летело не столько в Павла, сколько в его отца, намекая, что старый боярин совершил ошибку, отправив сына в деревню к мужикам.
Одинцов медленно стряхнул чужую руку со своего плеча, посмотрел москвичу в глаза и ответил ровным голосом, не понижая и не повышая тона:
— Я рад, что ты по-прежнему силён в речах, Серёжа. Посмотрим, как у тебя с заклинаниями.
Противник первым ступил к артефакту. Классическая школа: красивые широкие пассы, чёткие вербальные компоненты, каждое движение отточено до зеркального блеска. Энергетическая структура атакующего заклинания формировалась довольно шустро, нарастая слоями, и ударила по защитному контуру плотным, эффектным залпом земли. Кристалл регистратора вспыхнул, выведя на табло результат: семнадцать секунд. Московская делегация одобрительно закивала.
Одинцов вышел на площадку. Ни одного лишнего жеста. Короткая ключ-фраза, совсем от вербальных компонентов пока отказаться не получилось, минималистичное движение руки от плеча к цели. Заклинание сформировалось в два дыхания и ударило по контуру сфокусированным импульсом, лишённым всяких украшений. Контур лопнул с сухим треском. Кристалл мигнул. Табло: девять секунд.
Улыбка на лице москвича застыла, словно он забыл, что она ещё на нём. Несколько мгновений он продолжал смотреть перед собой, потом медленно повернул голову к табло, словно надеясь, что цифры изменятся. Они не изменились. Он стоял перед трибуной, где минуту назад шутил, и каждый теперь глядел на табло, а потом на него.
Павел негромко обронил:
— Ну что, Серёж, ещё что-нибудь про мужиков скажешь?..
Москвич дёрнул подбородком, будто его ударили наотмашь. Лицо сделалось серым. Наставник московской команды, сидевший в ложе, вскочил на ноги и потребовал перепроверить показания артефакта. Артефактор подошёл к регистратору, провёл диагностику, сверил показания с эталоном и подтвердил: девять секунд, данные корректны, отклонений нет. Наставник тяжело откинулся на спинку, уперев взгляд в пол. Его помощник наклонился и начал шептать что-то про калибровку, но был обрублен коротким:
— Артефакт в порядке. Закройся!
Павел поймал взгляд отца на трибуне. Старый боярин, хитрец, переживший трёх князей Костромских, не улыбался и не аплодировал сыну. Он чуть заметно кивнул ему. Павел увидел этот жест, и на секунду его лицо изменилось. Не радостью, нет. Облегчением. Целый год он не знал, правильно ли поступил, уйдя в Угрюм. Теперь он получил свой ответ.
* * *Алексей Морозов вышел на площадку следующим. Сын Никиты Дмитриевича, костромской боярин с серыми отцовскими глазами, три года протоптавшийся в Казанской академии без заметного прогресса несмотря на стоимость обучения в тысячу рублей в год. Отец перевёл его в Угрюм, и за полтора года здесь Алексей набрал больше, чем за все предыдущие годы обучения вместе взятые: прямолинейный, не стесняющийся признать собственные ошибки, он впитывал практическую методику Угрюма с жадностью человека, которого наконец начали учить по-настоящему.
Вторым состязанием в программе значилась точность контроля, и организаторы выбрали для неё весьма нетривиальную задачу. Суть заключалась в следующем: маг должен был сплести из своей стихии трёхмерную фигуру по заданному чертежу, отражённому на скрижали, закреплённой рядом с площадкой, и удерживать её в воздухе заданное время. Чертежи не щадили участников: переплетённые кольца, узлы, сложные геометрические структуры, требовавшие одновременного контроля десятков энергетических нитей. Артефакт-регистратор сканировал форму в реальном времени и сравнивал её с эталоном, начисляя штрафные баллы за каждое отклонение. Фигура распалась раньше срока — штраф. Кольцо сместилось на полсантиметра — штраф. Чем сложнее получалась конструкция и чем дольше маг её удерживал, тем больше баллов набирал.
Противником оказался ученик Казанской академии. Он был сыном богатого рода: фамильная вышивка на манжетах рубашки, баснословно дорогие браслеты на обоих запястьях, осанка человека, привыкшего, что остальные пытаются ему угодить. Он узнал Морозова и с искренним, незлобным удивлением спросил:
— Морозов? Тебя же отчислили?..
Не отчислили. Отец перевёл. Казанец этого не помнил, потому что для него Алексей Морозов никогда не существовал как отдельный человек. Серая мышь между занятиями по этикету и балами для «перспективных родов». Он не вкладывал в вопрос ни злости, ни презрения. Он действительно не запомнил. И именно это оказалось хуже любого оскорбления.
Морозов промолчал, дёрнув щекой. Вышел на площадку и сделал то, что умел лучше всего: сплёл из воды фигуру быстрее, чище и с меньшим расходом энергии, чем его соперник. Водяная конструкция Алексея повисла в воздухе, переливаясь на солнце, безупречно повторяя каждый изгиб эталона. Казанская конструкция расплылась к третьей минуте, потеряв симметрию на внешних кольцах.
Наставник казанской команды потерял бесстрастность. Он развернулся к своему подопечному и прилюдно начал его отчитывать, повысив голос до такой степени, что ближние ряды притихли. Наставник тверской команды, наблюдавший за сценой, склонил голову набок и негромко, с ядовитой вежливостью произнёс:
— Ну что, Степан Григорьевич, больше не смешно?
Проигравший молодой маг торопливо заговорил, обращаясь уже не к наставнику, а в пространство вокруг себя:
— Послушайте, артефакт явно не откалибровали, он новый, я вчера плохо спал, и вообще точность это ещё не всё мастерство, дайте мне задачку посложнее…
Наставник тверской команды презрительно скривился и отвернулся. Парень продолжал объяснять, но уже в пустоту, уже никому. Кто-то из рязанской делегации, наблюдая за ним, фыркнул:
— Гляди, как заюлил. Аж жалко смотреть.
Казанский ректор в своей ложе, тот самый грузный мужчина, листавший программу как детскую книжку, сидел с хмурой физиономией и больше не хмыкал.
* * *Фёдор Шукаловский вышел на площадку для третьего состязания. Его семья была из тех обедневших родов, где гордость давно стала единственным наследством: отец погиб от Бездушных, родственники годами оспаривали имущество, а мать Евдокия в одиночку тянула троих детей. В Угрюм Фёдор попал по программе для малоимущих, где обучение оплачивалось из казны, и за первые полгода обучения вырос на целый ранг, став одним из лучших на курсе. Каждая тренировка для него была не упражнением, а шансом вытащить семью со дна.
Третьим состязанием стал объём и фокусирование энергии, и именно эта дисциплина собрала больше всего зрителей у ограждения, потому что понять происходящее мог любой человек, даже далёкий от магии.
В центре площадки возвышалась вертикальная колонна из прозрачного кристалла, заполненная алхимической жидкостью. Маг направлял заклинание в основание, энергия выталкивала жидкость вверх: чем мощнее и точнее удар, тем выше столб. На колонне нанесена градуировка, видная с любой трибуны. Принцип ярмарочного силомера, понятный даже тем, кто ни дня не учился магии. Хитрость заключалась в том, что жидкость реагировала только на концентрированный импульс: рыхлый выброс энергии рассеивался на стенках колонны и поднимал столб слабо даже при большом объёме. Требовалось уметь фокусировать весь выброс в одну точку.