Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)

— Саня прав. Я в этой истории как слепой котёнок, — заявил он, скрестив руки. — Меня держали в неведении, я понимаю, конспирация, меньше знаешь — крепче спишь. Но теперь-то можно? Рассказывайте, как вы это провернули! Откуда взялась проверка, откуда вонища в их помещении, как попала к ним улика? Я же лопну от любопытства!
Саню и Ксюшу упрашиватт не пришлось. Они наперебой кинулись рассказывать, поминутно перебивая друг дружку, и в четыре руки нарисовали Денисову всю картину.
  
— Так это я плесень добывал! — Саня выпятил грудь. — На барахолке, у одного барыги в дальнем ряду, он её продает только проверенным людям. Эфирная плесень-вонючка, культурная спора, страшная дрянь. Он её в трёх банках держал, в свинцовом ящике, и то воняло на весь прилавок!
— А я раскидывала споры, — подхватила Ксюша, у которой от возбуждения порозовели щёки. — Ночью, пока никого не было. Всё рассчитала в какую вентиляцию заложить, чтобы за ночь расползлось по всему залу. Ну и по углам разложила еще. На стенах
Денисов слушал, кивал, а потом вдруг нахмурился, и в нём проснулся въедливый врач.
— Стоп. Эфирная плесень-вонючка? — переспросил он. — Так это же беда. Я про неё в академии слышал краем уха. Она ведь въедается в стены намертво, её ничем не вывести. Споры живучие, прорастают в любую щель. Помещение теперь, считай, заражено. Им-то поделом, но вы же сами хотели этот зал отбить под расширение. И что, теперь полгода ждать, пока эта зараза сама передохнет, а уж после туда соваться? Какое же это расширение?
— Отставить панику, Кирилл, — я усмехнулся. — Полгода ждать никто не собирается. Эта твоя страшная неистребимая плесень выводится элементарно. Эфирный раствор медного купороса, плюс ультрафиолетовая лампа. Пара часов работы, и от спор не останется и следа. Стены чистые, запах выветрится за сутки.
Денисов на меня удивленно уставился.
— Медный купорос? И ультрафиолет? — он недоверчиво моргнул. — Да быть такого не может. Нас учили, что против эфирной споры нет надёжных средств, только полная замена поражённых поверхностей. Снос и перештукатурка. Откуда вы…
— Из практики, Кирилл. Из долгой практики, — мягко ушёл я от ответа.
А про себя усмехнулся. Этот способ наука откроет для себя ещё не скоро. Лет через десять, если память меня не подводит, выйдет статья, наделает шуму, методику признают, внесут в протоколы. А пока что про дешёвый медный купорос против дорогущей напасти не знает почти никто.
— То есть, — медленно проговорил Денисов, — мы их вонючкой выкурили, помещение освободили, а сами за пару часов всё отмоем и въедем как ни в чём не бывало?
— Именно, — кивнул я. — Они долго будут думать, что зал отравлен намертво. А мы его вычистим за вечер.
Денисов покачал головой с уважительным восхищением и пробормотал что-то про то, что в академии явно учат не тому. Я только усмехнулся. Парень и не догадывался, насколько он прав, и сколько ещё подобных фокусов припрятано у меня в рукаве за долгие годы будущей практики, которую я уже однажды прожил.
— Это всё хорошо, — не унимался Денисов. — Плесень, проверка. Но кто же всё-таки рискнул сунуться к ним в кабинет и подбросить улику прямо в сейф главного врача? Это ж надо было пробраться мимо охраны. Кто этот герой?
Улыбнувшись, я выпрямился. Вот теперь настал момент, которого я ждал.
— Сейчас покажу, — сказал я и пошёл в стационар.
Я вернулся с клеткой в руках. Внутри, нахохлившись, сидел Паскаль, маленький, серый от привычной осторожности, и таращился на собравшихся с опаской зверя, не понимающего, к добру его вынесли или к худу. Я водрузил клетку на стол посреди приёмной, на самое видное место.
— Прошу любить и жаловать. Вот наш главный герой, — объявил я. — Паскаль. Это он просочился к Флаберсам в кабинет, мимо всех замков и подложил улику им в сейф. Он, рискуя собственной шкурой, сделал то, чего не смог бы никто из нас. Этот пет спас нашу клинику.
Повисла пауза. А потом приёмная взорвалась.
— Ура Паскалю! — заорал Саня, вскидывая кулак. — Молоде-е-ец! Чешуйчатый, ты гигант!
— Паскаль, ты герой! — Ксюша захлопала в ладоши и ее глаза сияли.
Денисов присоединился, размеренно хлопая. Шум поднялся такой, что задребезжали стёкла. С жёрдочки сорвался Феликс, спикировал на стол, приземлился рядом с клеткой и важно, сквозь прутья, похлопал хамелеона крылом по чешуйчатой спине.
— А что, недурно для мелкобуржуазного элемента, — снисходительно прокомментировал он. — Искупил, можно сказать, кровью. Реабилитирован перед лицом трудового коллектива! Объявляю тебе благодарность от лица партийной ячейки!
Потом из стационара, привлечённый гвалтом, вышел Пуховик. Огромный барс неторопливо подошёл к столу, поднялся, поставив на столешницу тяжёлые передние лапы, склонил здоровенную голову к клетке и через прутья лизнул Паскаля широким шершавым языком, прямо в морду, ласково и одобрительно.
И тут с Паскалем случилось что-то небывалое.
Хамелеон, всю свою жизнь сливавшийся с фоном, прятавшийся, делавшийся невидимым и незаметным, вдруг вспыхнул. Его чешуя пошла волнами чистого, яркого цвета, заиграла, переливаясь всеми красками разом, алым, изумрудным, засветилась изнутри, как праздничная иллюминация.
Он сиял. А по сияющей морде, из выпученных глаз, катились крупные прозрачные капли.
— У меня… у меня никогда такого не было, — выговорил он сквозь всхлипы, и голос его дрожал. — Меня… мной никто никогда так не восхищался. Никто. Я всю жизнь был мусором. Отбросом. Тварью, которую отовсюду гоняют, которой брезгуют, используют и выбрасывают. А вы… вы мне хлопаете. Барс меня лизнул. Спасибо вам. Спасибо, кожаные!
Он закрыл морду лапками и разрыдался уже в голос, сияя всеми цветами радуги, чем немало меня удивил. Видимо мутация не ограничивалась наличием голоса.
И эта смесь слёз и света была до того трогательной, что у Ксюши тоже заблестели глаза, а Саня шумно засопел и отвернулся, делая вид, что ему что-то попало в глаз.
Я смотрел на этого плачущего разноцветного хамелеона и думал, что вот сейчас, у нас в клинике стало одним обитателем больше.
Пет, которого всю жизнь гнали и использовали, впервые в жизни услышал, что он кому-то нужен и кем-то ценится, это всё перевернуло сильнее любого форсажа. Я знал по долгому опыту, что нет преданнее существа, чем-то, которое однажды подобрали и пригрели, когда оно уже махнуло на себя рукой. Паскаль был теперь наш. Окончательно и бесповоротно.
— Ну будет, будет реветь, — проворчал я, открывая дверцу клетки. Прежней нужды держать его взаперти больше не было. — Вылезай, герой. Хватит тебе по клеткам сидеть. Дом у тебя теперь есть, живи. Только по чужой картотеке больше не шастай, договорились?
Паскаль робко выбрался наружу, всё ещё переливаясь, утёр морду крылом и часто закивал, не в силах вымолвить ни слова. Саня тут же сунул ему кусок печенья из своих запасов, Ксюша погладила по чешуйчатой спинке, и хамелеон, обласканный со всех сторон, засиял тёплым, золотистым светом, какого я у него ещё не видел.
Я дал команде нарадоваться вволю, а сам, прихватив с собой только хорошее настроение, отправился по следующему делу. Денисова оставил на хозяйстве за главного и отправился разыскивать Панкратыча, чтобы обрадовать старика.
Долго искать его не пришлось. Я знал, где он пропадает с утра до вечера. Свернув за угол, я толкнул дверь пекарни Валентины Степановны.
Картина, открывшаяся мне за прилавком, стоила того, чтобы её запомнить. Семён Панкратыч, суровый отставной вояка, гроза дворовых алкашей, стоял у разделочного стола, повязанный поверх тельняшки фартуком в мелкий цветочек и месил тесто. Месил старательно, а рядом, направляя его огромные ручищи своими ладонями, стояла румяная Валентина Степановна и что-то приговаривала ему на ухо.
  
Стояли они очень близко и когда колокольчик звякнул, оба отпрянули друг от друга и залились краской, как пойманные за лишним школьники. Панкратыч сделался пунцовым до самой лысины и торопливо вытер руки о фартук, а Валентина засуетилась с полотенцем.