Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)

— За стойку, между прочим, из зарплаты вычли, — сообщил Кирилл. — Двенадцать тысяч. Три месяца частями отдавать придется.
Ксюша посопела, поправила переноску и вздохнула.
— Ну да, — признала она. — Не всем повезло с начальством, как мне.
— И последнее. Саня. Кулаки ты распускаешь, только если я разрешил. Иначе неделю чистишь вольер Пуховика. Зубной щёткой.
— А чё сразу я-то… — Саня поискал поддержки у Ксюши, не нашёл и понурился. — Понял. Без команды не бить.
  
— Вот и чудно, — подытожил я. — Располагайтесь. Ксюш, сумки в мою бывшую комнату, дверь напротив кухни. Олеся, ты собралась?
— С обеда ещё, — Олеся перекинула полотенце брату на плечо. — Вещи, свои и твои, я грузовым такси отправила, коробки нас уже ждут. В холодильнике «Прага», вчера купила. Разрежете за знакомство.
— Слышали? За знакомство, — я подобрал с пола листовки и вернул их на тумбочку. — Чай, торт, культурная программа.
Ксюша поднялась с пола, одёрнула футболку и посмотрела на Кирилла долгим примирительным взглядом.
— Раз мы теперь соседи… Хотите, я вас с Шипучкой познакомлю? В спокойной обстановке. Она хорошая, честно. Она кислотой только в патологическую линьку плюётся.
Судя по лицу Кирилла, слово «патологическую» он расслышал отчётливо, а слово «только» пролетело мимо.
— В спокойной, — повторила Ксюша с нажимом. — Она у меня на плече ездит. Привыкнете. Все привыкают.
— Все это кто? — слабым голосом уточнил Кирилл.
— Ну… — Ксюша честно задумалась. — Михаил Алексеевич. Саня. Пухлежуй вот сразу привык, облизал и усыновил.
По лицу Кирилла было видно, что слово «Пухлежуй» открыло перед ним новые бездны, заглядывать в которые он не готов.
Олеся тем временем вернулась из кухни уже без картофелины, обняла брата и что-то коротко шепнула ему на ухо. Кирилл покосился на Ксюшу с Саней, перевёл взгляд на меня и обречённо кивнул. Подозреваю, содержание шёпота сводилось к формуле «будешь обижать, расскажу маме про подсобку».
Я взял её под локоть и потянул к выходу, пока переговоры не вошли в новую фазу. Последнее, что я увидел в закрывающуюся дверь, был Саня, деловито взваливший на плечо Ксюшину сумку, и Кирилл, бочком, по стеночке, продвигавшийся в сторону холодильника с тортом. Инстинкт самосохранения у парня работал в обе стороны.
Такси ждало у подъезда. Вечер стоял летний, длинный, солнце ещё цеплялось за крыши.
Олеся смотрела в окно и теребила ремешок сумки.
— Миш, — не выдержала она. — А не опасно их так оставлять? Вдруг опять подерутся?
— А что мне, им попы мыть каждому? Люди взрослые. Сами разберутся, не переживай.
— Кирилл обидчивый.
— Обидчивый и трусоватый, — согласился я. — Поэтому первым не полезет. А Саня без команды теперь и подавно. Система сдержек и противовесов. У нас в клинике на ней всё держится.
— Утешил, — Олеся фыркнула. — Ладно. В конце концов, там торт. Против «Праги» долго не повоюешь.
Такси вырулило на проспект. Олеся помолчала квартал и зашла с другого фланга.
— А в клинике кто теперь ночует? Ксюша же съехала.
— Феликс дежурит, — ответил я.
— Сова?
— Старший по ночной смене, — поправил я. — Не смейся, он к должности относится серьёзнее, чем половина людей, которых я знал. Маршрут обхода выучил наизусть, поилки проверяет, за кормёжками следит. Через месяц в новом помещении поставим нормальную сигнализацию с тревожной кнопкой, она уже в смете у Алишера. А до тех пор у нас действует план «Б».
— Какой?
— Военная тайна, — сказал я. — Скажем так, незваному гостю в моей клинике не понравится.
Олеся посмотрела на меня искоса и решила не уточнять. Она усвоила главное правило нашей клиники, чем спокойнее я говорю о безопасности, тем меньше подробностей стоит выяснять.
Дальше её мысли свернули туда, куда должны были. Шторы цвета топлёного молока, в тон плите. Закваска, которая дозреет к завтрашнему вечеру. Кухонный стол к окну эркера, чтобы утром пить кофе на солнце. Полка под специи, которую надо попросить у Алишера, раз уж он всё равно будет закупать материалы. Я слушал вполуха, кивал в правильных местах и ловил себя на том, что улыбаюсь.
И только на самом дне, под всей этой прекрасной логистикой, копошилась одна мысль. Феликс. Первая ночь дежурства в одиночку, без Ксюши. Я придавил мысль фактами, инструктаж пройден, посты изучены, щеколда Пуховика отработана до автоматизма, кормёжки геккона расписаны по часам. Сова вообще существо ночное. Это мы у них ночуем, если разобраться.
Подъезд встретил нас прохладой. Потолки тут выше, чем в иных квартирах, перила из настоящего дерева, отполированного тремя поколениями ладоней, а на электрическом счётчике в прихожей кто-то из прежних жильцов наклеил игрушечные глазки.
Дверь я отпер новым ключом, к которому пальцы ещё не привыкли, и пропустил Олесю вперёд.
Я готовился к баррикадам из коробок, но их не случилось. Полы блестели, половина коробок была разобрана. Посуда сохла в сушилке, а на подоконнике эркера лежала стопка выглаженного постельного белья.
— Ты когда успела? — спросил я.
— Пока грузчики курили, — Олеся стянула кроссовки. — Они долго курили.
Из глубины квартиры навстречу нам выкатился вольтовый леопардёнок. С разгона затормозил на свежевымытом паркете, проехал полметра юзом, врезался мне в ногу и замурчал. От шерсти при каждом мурке отскакивали слабые голубые искорки.
«…тёплые пришли!.. моя территория… большая теперь… буду охранять…»
— Охраняй, — разрешил я и почесал его за ухом. Ладонь кольнуло статикой, привычно и почти приятно. Леопардёнок выдал прощальный сноп искр, ушёл в эркер и разлёгся на подоконнике рядом с бельём, заняв пост с видом на двор.
Олеся провела для меня экскурсию, хотя квартиру я осматривал. Экскурсия шла по другой методике. В большой комнате мне предъявили место, где встанет диван, и угол под будущие книжные полки. Там же уже стояла собранная кровать, застеленная очень ровно. В кухне держался тёплый дух прогретой плиты.
На холодильнике, прижатая магнитом в виде подсолнуха, висела записка. Почерк был старательный, с наклоном, такому учили ещё во времена перьевых ручек. «Мишенька, Олесенька! С новосельем. Счётчики переписала, бумажка под сахарницей. Как ваш квартирант поправится, жду в гости. Антонина Петровна».
— Квартирант, — Олеся заглянула мне через плечо и улыбнулась. — Она про геккона второй день подряд спрашивает, между прочим. Как ел, как спал. Ты у неё теперь проходишь по категории «врач нашего Семёныча».
— Семёныча?
— Она его Семёнычем зовёт. Говорит, похож на её покойного соседа. Тот тоже всю жизнь в тепле просидел и сладкое любил.
Спорить с логикой Антонины Петровны было бесполезно, да и незачем. Геккон, честно заработал себе и имя и пенсионерку, которая волнуется о его аппетите.
Ужин Олеся соорудила на скорую руку, макароны по-флотски, прямо в сковороде, с горкой. Хлеб испечь она не успела и переживала из-за этого так, будто к нам ехала инспекция.
— Закваска завтра к вечеру дозреет, — оправдывалась она, накладывая мне вторую порцию. — Плиту я прогрела пустой, как ты велел. Она урчит.
— Плиты не урчат. Это конвекция.
— А наша урчит.
Макароны были вкусные, фарш обжарен с луком до сладости, а перца положено ровно столько, чтобы согреть. Спорить я не стал, с женщиной, которая кормит тебя макаронами по-флотски, спорят только очень сытые люди.
Я ел и чувствовал, как внутри разжимается пружина, стоявшая на взводе весь этот бесконечный день. Домашняя еда на новой кухне. В той жизни у меня было сорок лет столовских подносов, и слово «дом» означало место, где стоит кровать. Теперь оно означало сковороду с горкой и Олесю напротив. К такому определению ещё предстояло привыкнуть и этот процесс мне заранее нравился.
  
За чаем мы сверили завтрашние планы. У Олеси выходной, будет разбирать коробки. У меня с утра приём и после обеда смета Алишера. Вопрос с костюмом для аукциона тоже откладывать было некуда.