Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)

Зал работал на меня, лучшей группы поддержки не найти. Мама слушала, переводя взгляд с одного на другого, и ее рука на груди понемногу разжималась.
— Давайте так, — предложил я. — Сначала все остальные. По очереди, по одному поглаживанию. А ты, мам, просто смотри.
Первым, конечно, вызвался Ваня. Он ссадил Мехалину в кресло, подошёл и осторожно провёл пальцем по зелёной спине.
  
— Прикольный, — сообщил он. — Тёплый. А чего он такой толстый?
— Обожрался он, — коротко ответил я.
За Ваней потянулись остальные. Варя погладила и хихикнула. Дядя Володя потрепал по загривку с грубоватой мужской лаской, как треплют чужую собаку. Тётя Лена долго примеривалась, коснулась одним пальцем, взвизгнула, коснулась ещё раз и осталась довольна. Отец погладил молча и основательно, как бы извиняясь за совок.
Паскаль сидел смирно, только глаза безостановочно вращались, отслеживая каждую руку, и время от времени косили на меня с немым вопросом, всё ли он правильно делает.
— Хотя бы изобрази, что тебе нравится, — наклонившись, шепнул я ему сквозь зубы.
Паскаль понял задачу. Он мгновенно перевернулся у меня на руках кверху брюхом, разбросал лапы в стороны и подставил публике круглое зелёное пузо, туго набитое тортом, всем своим видом изображая абсолютное блаженство и доверие.
Зал дрогнул и пал.
— О-ой, — простонала тётя Лена. — Ой, какой ми-и-илый!
— Пузико! — восхитилась Варя. — Смотрите, он пузико подставляет, как собачка!
Его начали тискать. Он стоически терпел, изредка подрагивая лапой, когда пальцы попадали в особо чувствительное место, и мужественно изображал игрушку. Я держал его на вытянутых руках и чувствовал себя ассистентом фокусника.
Мама поднялась с дивана.
Она подошла маленькими шагами, остановилась в метре, посмотрела на зелёное пузо, на растопыренные лапы. Она протянула руку и отдёрнула её на полпути. Постояла, сжав губы, я видел, чего ей стоит каждое движение, и протянула снова.
Ладонь легла на тёплое пузо. Паскаль, умница, не шелохнулся.
— Тёплый, — удивлённо сказала мама. — И правда тёплый. А я думала, они холодные и склизкие.
— Сухой и тёплый, — подтвердил я.
Мама провела ладонью раз, другой, губы у неё дрогнули и поползли, она засмеялась. Смех начался неуверенно и окреп до настоящего, со слезами, которые бывают, когда отпускает долгий зажим.
— Дурак ты зелёный, — сказала она нежно Паскалю. — Напугал меня до полусмерти, обжора. Весь торт съел, ирод. Как тебя только не разорвало.
Потом она сделала то, чего я не ожидал даже при самом благоприятном прогнозе. Она забрала его у меня с рук. Просто взяла, охнув от веса, перехватила поудобнее и понесла к дивану, на ходу выговаривая ему за торт, за лукум и за свои нервы. Паскаль лежал у неё на руках пластом, вверх пузом, и на морде его было написано, что жизнь удалась окончательно.
— Миш, — мама подняла на меня глаза, продолжая наглаживать зелёное пузо, — а он чей вообще? Твой, из клиники?
— Наш, — сказал я чистую правду. — Пациент на реабилитации. Сегодня сбежал и увязался за мной. Точнее, за тортом.
— А порода какая? — Ваня уже сидел рядом с диваном на корточках и снимал Паскаля на телефон. — Я такого ни в одном справочнике не видел. Можно я его для канала сниму? У меня подписчики с ума сойдут.
— Нельзя, — отрезал я, пожалуй, резче необходимого, и тут же сбавил тон: — Порода редкая, краснокнижная, снимать таких запрещено, чтобы браконьеров не наводить. Извини, Вань. Закон.
Ваня расстроенно убрал телефон. О соцсетях с нелегалом в кадре не хватало только подумать.
— Краснокнижный, — с уважением протянул дядя Володя. — А жрёт, как санаторный. Слушай, Мишка, а он у тебя в клинике так и живёт?
— Живёт, — подтвердил я. — И проживание отрабатывает. Мышей гоняет.
Паскаль на маминых коленях приоткрыл один глаз, всем своим видом выражая протест против клеветы, но зачёт по молчанию держал твёрдо.
Отец поймал мой взгляд и молча показал мне большой палец. Инцидент был исчерпан.
Праздник, как ни странно, только выиграл от него. Разгромленный стол сообща привели в порядок, чай всё-таки накрыли, к чаю мама достала стратегический запас вишнёвого варенья, и о происшествии уже рассказывали друг другу со смехом, наперебой, украшая подробностями.
Дядя Володя в пятый раз показывал, как он уходил от совка нырком. Паскаль дремал у мамы на коленях, и она машинально гладила его, как кота.
— Значит, договорились, — отец обстоятельно загибал пальцы. — На следующих выходных вы с Олесей к нам на дачу. Обкатываем казан, ставим плов по всей науке, Володька привозит мангал. И зверя своего зелёного бери, пусть на травке погуляет, мать вон уже прикипела.
— Только Олесю сначала на смотрины, — напомнила мама, не отрываясь от поглаживания. — Я испеку что-нибудь. В силиконовых формах, — она кивнула Варе, и обе засмеялись.
Я слушал, как они делят мои выходные, и не возражал. В прошлой жизни я бы отдал что угодно за один такой вечер, с делёжкой выходных, с вареньем и с мамой, живой и смеющейся, на расстоянии вытянутой руки.
Я сидел, пил чай и понемногу отпускал. Нога ныла, впереди маячило объяснение с командой и транспортировка обожравшегося нелегала домой, но здесь и сейчас всё сложилось.
— А давайте его как-нибудь назовём, — предложила вдруг тётя Лена, разглядывая спящее зелёное пузо. — Ну что он у вас безымянный, пациент и пациент.
— У него есть имя, — сказал я. — Паскаль.
— Паскаль, — уважительно повторил отец. — Хм. Язык программирования такой был, я на нём в институте писал. Хорошее имя. Строгая типизация, никаких сюрпризов.
Я поперхнулся чаем. Если бы отец знал, сколько сюрпризов помещается в этой строгой типизации, он бы забрал свои слова назад вместе с совком.
Телефон зазвонил, когда я потянулся за второй чашкой.
Я посмотрел на экран мельком, раздражённо, готовя для Ксюши успокоительную сводку, жив, цел, до неприличия сыт, завтра привезу. Палец уже ткнул в зелёное.
— Да что там ещё у вас⁈
В трубке помолчали. А потом заговорил голос, от которого моё раздражение осыпалось. Ровный, негромкий, с выверенными паузами голос человека, не привыкшего повторять дважды.
— Михаил, — сказал Гольдман. — Надеюсь, вы уже решили все свои мелкие проблемы, с которыми кричат в трубку. И больше не будете на меня рычать и бросать трубки. Потому что ждать дольше я не могу. Вы нужны мне. Срочно.
  
Глава 8
 
Я поставил чашку на стол и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь в зал. Голоса и смех остались за дверью, а со мной остался телефон и голос, который не тратил слов впустую.
— Слушаю вас, Давид Маркович. Что случилось?
— ЧП, Михаил, — Гольдман говорил отрывисто, и я понял весь масштаб произошедшего. Обычный его лоск, паузы, выверенные формулировки, всё это осыпалось, остался голый каркас человека в беде. — Бросайте всё. Мой лучший серебристый грифон бьётся в конвульсиях. Никого не подпускает. Полчаса назад был здоров, сейчас крушит всё, до чего дотягивается. Мои лучшие фамтехи разводят руками и предлагают на выбор транквилизатор слоновьей дозой или усыпление. Оба варианта меня категорически не устраивают.
Я прислонился к стене. Праздничное тепло выветривалось из меня с каждым его словом.
— Симптомы. Коротко, — ответил я.
— Ярость и хрип. Мечется, ломает вольер. Фамтехи со сканерами близко подойти не могут, кричат про спонтанное разрушение Ядра. Я в это не верю, зверь был идеален ещё утром, я лично смотрел. Михаил, если вы его спасёте, я заплачу любые деньги, называйте цифру сами. Куда прислать машину?
  
Спорить, торговаться, задавать лишние вопросы было некогда, зверь с разрушающимся Ядром живёт может погибнуть в любой момент — и это меня интересовало куда больше денег. Потому что такое Ядро и вовсе может взорваться.
Я продиктовал адрес родителей.
— Машина будет через пять минут, — сказал Гольдман и отключился без прощания.