Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)
Соображать пришлось быстро.
— Я чревовещатель! — выпалил я и для убедительности пошевелил Паскалем в воздухе. — Артист разговорного жанра! Тренируюсь на кукле, голос ставлю! Решил вот пошутить, простите великодушно!
Паскаль сориентировался мгновенно, спасибо шпионской закалке. Он обвис, остекленел глазами и принялся кивать головой с механической размеренностью, изображая куклу с таким старанием, что перекивал бы любой театр.
Узнал я её с первого взгляда. Баба Саня из сорок второй, гроза третьего подъезда, не изменившаяся ни на волос. Она вычисляла куряших на лестнице по одному щелчку зажигалки и однажды выгнала веником сантехника, который показался ей подозрительным. Врать ей следовало быстро и убедительно.
Бабушка перевела дух, махнула на меня рукой.
— Тьфу на тебя, шутник! — в сердцах сказала она. — Я уж думала, кот заговорил, чуть сердце не выскочило! Ходят тут, людей пугают… — она прищурилась на Паскаля и покачала головой уже с чистым осуждением: — А кота-то за что изуродовал? Нахрена ты его в зелёный покрасил, изверг? И крылья какие-то нацепил, тьфу, срамота.
Она похоже не поняла, что Паскаль изображал куклу, и подумала что он кот.
— Это костюм! — я уже пятился к лестнице, прижимая «куклу» к груди. — Мы на парад костюмов идём! На конкурс! Простите, баб Сань, опаздываем!
— Ишь ты, признал, — подобрела она на полтона. — Мишка, что ли, Покровских? Вымахал-то. Парад у них, — тележка заскрипела к лифту, и вслед нам поплыло ворчание: — Что за молодёжь пошла, прости господи. Котов красят. В наше время такого не было…
Мы поднялись на пролёт выше и перевели дух только между этажами. Паскаль всё ещё по инерции кивал.
— Отставить кивать, — велел я. — Снято. Гениально сыграно, кстати. Где научился?
— Курс «Неодушевлённый предмет», — скромно сказал Паскаль. — Базовая подготовка. Я ещё вешалку могу и корягу.
— Коряга нам сегодня ещё пригодится, — пообещал я, начиная подъём. — Восемь этажей, запоминай легенду на ходу. Правило номер один, заруби на своём зелёном носу. Никогда, ни при каких обстоятельствах не разговаривай при посторонних. Ты нелегал. Тебя услышат, донесут, и приедут люди, против которых твоя лаборатория покажется санаторием. Тебя в казённую клетку, меня в тюрьму, клинику под снос. Дошло?
— Дошло, — Паскаль повесил голову. — Я же не хотел. Оно от страха вырвалось, когда железкой по столу. У меня инструкции стёрлись все, как ваш этот заорал.
— Этот, — я вздохнул, — мой отец, между прочим. Ладно. Рассказывай про сладкое. С самого начала — ты любишь сладкое.
Паскаль завозился, устраиваясь у меня на сгибе локтя поудобнее, наглец осваивался на глазах.
— Ну, значит, сижу я, — начал он. — Скучно. В клетку вы меня не отнесли. Ну, думаю, решили свободу дать, как и обещали.
— Обещали, — кивнул я. — Свобода по графику — как и договаривались, утром ты в клетке, вечером гуляешь. И никак не за пределами пет-пункта.
— Да-да, это я помню, — закивал Паскаль. — Ну мало ли передумли. В общем, тут заносят коробку. И запах, доктор, вы не представляете, какой запах! Роза, пудра, рахат этот лукум! Ну я и поплыл. Думал, одну штучку возьму, кто считать будет. А очнулся, когда коробка кончилась.
— Кило. Одна штучка…
— Помутнение! — с достоинством сказал Паскаль. — Я же объясняю, медицинский случай! А потом чую, из большого чёрного горшка на столе тоже сладким тянет. Ну я под крышку просочился, там темно, лукум лежит. Рай. А потом горшок как поедет куда-то! Я сижу, ем, качает, хорошо-о. В сон клонит. Приехали, слышу, голоса. А потом торт учуял. Доктор, это был лучший торт в моей жизни. Я в нём сидел. Внутри. И ел. Изнутри. Понимаете масштаб?
— Масштаб я видел, — сказал я. — На картонке. И семья моя видела. И до инфаркта мою маму ты чудом не довёл.
Паскаль увял и прижал крылья.
— Я это, — пробормотал он. — Извиниться могу. Хотите, я ей спляшу? Нас учили, отвлекающий манёвр номер четыре, называется «весёлая зверушка».
— Упаси боже. Наказание я тебе придумаю позже, в пет-пункте. И вот ещё что. Раз у тебя рефлекс на сахар, будем лечить, ты теперь мой пациент, а не только квартирант. Назначаю режим. Сладкое будешь получать по норме, из моих рук, за дело, как в лаборатории, только без электродов. Заработал, получил. Стащил, месяц на несолёных сверчках. Это понятно?
— Как заработал? — оживился Паскаль, мгновенно переходя от раскаяния к торговле. — Что делать надо? Я могу смотреть, слушать, сквозь щели ходить. Могу корягу, вешалку. Расценки какие?
— Расценки обсудим позже.
Я остановился перед дверью квартиры, взял его двумя руками, разворачивая мордой к себе. Погоня вышла такая, что у меня едва швы не разошлись. Но благо, всё в порядке.
— Слушай, весёлая зверушка. Сейчас мы войдём. Там перепуганные люди и женщина с больным сердцем, которую надо отучить тебя бояться, иначе она с этим страхом будет жить. Твоя задача простая. Молчать. Сидеть смирно. Выглядеть безобидно. Ни звука, ни писка, что бы ни происходило. Всё остальное сделаю я. Понял меня?
— Понял, — прошептал Паскаль и втянул голову. — Молчу. Я умею.
Я выдохнул, поправил на локте несколько килограммов живого веса, из которых честная треть была тортом, и открыл дверь.
Мама полулежала на диване, бледная, с мокрым полотенцем на лбу. Тётя Лена обмахивала её всё тем же журналом, Варя стояла рядом со стаканом воды, отец сидел на подлокотнике и держал маму за руку. Дядя Володя у окна нервно вертел сигарету. Ваня с Мехалиной на руках забился в кресло, и оба круглыми глазами уставились на дверь.
При виде меня мама приподнялась, но, разглядев мою ношу, снова побелела и вжалась в спинку дивана.
— Убери! — сказала она. — Миша, убери его, ради всего святого!
— Миш, ты чего его назад притащил! — поддержала тётя Лена, замахиваясь журналом издали. — Выкинь на улицу эту страсть!
Отец промолчал, только нахмурился и посмотрел на меня вопросительно, мол, тебе виднее.
Я прошёл на середину комнаты, встал под люстрой, чтобы Паскаля было видно целиком, во всей его нелепой перекормленной красе, и спокойно заговорил, тем тоном, которым успокоил не одну сотню людей.
— Мам. Посмотри на меня. Дыши. Никто никого не выкинет, сейчас я объясню почему. Если я его унесу, ты до конца жизни будешь вздрагивать от каждой зелёной тени, на даче, в траве, у пруда. Так устроена фобия, она кормится избеганием. А если ты один раз посмотришь на свой страх вблизи и увидишь, какой он на самом деле, страх кончится. Это работает, мам. Это медицина, а я всё-таки врач.
— Он же… — мама сглотнула. — Он огромный. Он говорил. Я слышала, он кричал человеческим голосом!
Стол вопросительно притих. Я был готов.
— Звукоподражание, — ровно сказал я. — Как у скворца или попугая. Эта порода копирует звуки, из-за этого их и разводят. Он наслушался телевизора и в панике выдал всё подряд.
Паскаль на моих руках изобразил максимально бессмысленное существо. Глаза его разъехались в разные стороны, челюсть отвисла. Переигрывал, конечно, но публика была не театральная.
— Смотри на него, мам, — продолжал я, медленно подходя ближе. — Просто смотри. Это хамелеон. Он ест сладкое и спит. Сегодня он унюхал торт, залез в коробку и целиком его съел, потому что обжора. Характер у него, как у человека после диеты. Соблазнился и пал. Вот и вся его страшная тайна. Он не кусается, не жалит и боится тебя в сто раз сильнее, чем ты его.
— Это правда, — неожиданно подал голос отец. — Свет, я его в углу видел, вблизи. Он там от страха в комок сжался и лапами голову закрыл. Жалкий, как котёнок под дождём. Я ж на него с совком шёл, дурак старый, до сих пор стыдно.
— А я собак боялся, — вдруг сказал дядя Володя от окна. — Свет, помнишь? После того как меня цепной за ногу хватанул. Годами по другой стороне улицы ходил. А потом Ленка щенка принесла, и всё. Погладил раз, и как отрезало.
— И я с пауками так же, — вставила Варя. — Психолог заставила паука в руках подержать. Ревела, но держала. Теперь хоть бы что.