Верность (ЛП)

Не то чтобы я не жаждала бокала вина. Жаждала. Стоило закрыть глаза, как я видела винный погреб в поместье Монтегю: бесконечные стеллажи, уставленные бутылками. От этой картины во рту становилось сухо, а сердце начинало биться чаще.
И не только мысли об алкоголе ускоряли мой пульс, но и мысли о муже. Я один раз говорила с Ральфом, просто чтобы подтвердить, что я жива и в безопасности. Я не упоминала завещание или свое решение развестись с Алтоном. Просто сказала, что со мной все в порядке и я свяжусь с ним позже.
  
Потянувшись к чашке с теплым чаем на столике у дивана, я пошевелила пальцами ног под мягким пледом. За окном небо затянуло серыми облаками, грозящими снегом. Но мне было тепло и хорошо. Я была трезва и чиста. Я набиралась сил в доме, о котором только слышала, о котором только мечтала.
Мы с Ореном изучали завещание моего отца. Решение развестись с Алтоном казалось таким же судьбоносным, как и отказ от тех таблеток, которые когда-то конфисковала Джейн. Но теперь, когда я знала о кодицилле, все было иначе.
Я могла жить дальше. И если не считать того, что корпорация Монтегю теперь станет публичной компанией, активы будут поделены поровну между наследниками — между мной и Александрией. Так, как и должно было быть всегда.
Внимание привлекло движение на экране телевизора. Звук был выключен, но я потянулась за пультом, и голос репортера сменил уютное потрескивание огня в камине.
«...не признал себя виновным в убийстве Мелиссы Саммерс. Как вы помните, ее тело было найдено в поместье семьи Эдварда Спенсера в субботу вечером. Коронер пока не обнародовал детали смерти, сообщается лишь, что она наступила всего за несколько часов до обнаружения тела».
Я плотнее закуталась в плед, слушая репортаж. На экране показали запись с родителями Мелиссы. Сердце разрывалось, когда они рассказывали о дочери, шокированные тем, что все эти месяцы она была жива. Мать плакала, умоляя о справедливости, боясь даже представить, в каких условиях жила ее дочь.
В горле встал ком, когда показали другой сюжет: Александрия и Челси входят в полицейский участок. Одного из мужчин с ними я не знала, но Александрия говорила, что это ее новый адвокат. На экране высветились их имена, даже Айзека.
Я никогда не чувствовала особой привязанности к прислуге Монтегю. Были лишь немногие, кто оставался с нами долгие годы: Джейн и Брэнтли. При мысли о том, что Брэнтли добывал наркотики для планов Алтона, меня затошнило.
Лишь воспоминания о Джейн приносили облегчение. Такое же чувство я испытала, глядя, как Айзек следует за Александрией. Облегчение и благодарность. Я была так близка к тому, чтобы толкнуть ее в жизнь с Брайсом — человеком, способным убить хладнокровно и не испытывать при этом ни капли раскаяния.
На экране появилось его лицо. Он выходил из тюрьмы в окружении Ральфа Портера и Сюзанны. Я искала взглядом Алтона. Конечно, он должен был быть там, но его не было.
— Amore mio.
Я отвернулась от телевизора к любящему взгляду — единственному, который видел то, чего никто больше не замечал, и даже не пытался увидеть.
— Ты грустишь?
Я кивнула, даже не заметив, что щеки влажные.
— Поговори со мной.
Я посмотрела в кружку. Теплая золотистая жидкость дрожала, как и мои руки.
Орен взял у меня чашку, поставил ее на стол и сел рядом, коснувшись меня своим теплом. — Я слушаю.
Я прижала его ладонь к своей щеке и прильнула к ней лицом. Закрыв глаза, я почувствовала, как слезы катятся снова. — Я не хочу грустить.
— Я тоже не хочу, чтобы ты грустила. Он посмотрел на телевизор. Репортер как раз говорил о наказании за убийство в штате Джорджия. Убийство при отягчающих обстоятельствах грозило смертной казнью или пожизненным заключением с правом на условно-досрочное освобождение через 25–30 лет. — Я не могу поверить, что молодой девушки больше нет. Не могу поверить, что я жива. Не могу поверить во все это.
Уголки глаз Орена собрались в мелкие морщинки, а лицо озарила мягкая улыбка. — Смерть — это грустно.
Я кивнула.
— Но жизнь — нет. Дорогая, у нас впереди целая жизнь.
— Кажется, я готова.
Его улыбка стала шире. — Тогда мы будем жить.
Я прикрыла глаза, чувствуя, как ресницы намокли. — Сначала мне нужно поговорить с ним. Мне нужно поговорить с адвокатом.
— Порядок действий другой.
— Что? — переспросила я, глядя на Орена.
— Сначала адвокат.
— Я знаю, ты прав, но я должна ему...
— Нет, ты этому ублюдку ничего не должна. Ты ведь не думаешь, что он не в курсе? Он знает, где ты. Он даже знает, с кем ты. Аделаида, это игра в шахматы. Или в «Морской бой», если хочешь. Мне все равно. Он усмехнулся.
В памяти всплыло, как мы играли в «Морской бой». Мы встретились в маленьком пансионате где-то в глубине Озарка. Это было в самый разгар зимы. Как я проехала по тем обледенелым дорогам, ума не приложу. Когда мы проснулись, выпало еще полметра снега. Дороги закрыли. Кроме смотрителей, мы были одни в зимней сказке.
В домике было электричество и камин. Полки ломились от книг и игр, которыми пользовались сотни постояльцев. Мы случайно наткнулись на ту самую коробку.
Мне было неловко признаться, что я никогда не играла в эту игру. Моя дочь, наверное, была бы в восторге, но я никогда не играла с ней ни в какие игры. Вместо того чтобы осудить меня за признание, Орен признался, что тоже никогда не играл. Ни в детстве, ни во взрослом возрасте.
Посреди домика, отрезанные от мира, который за окном казался стеклянным шаром, мы сидели на пушистом ковре перед камином и играли. Мы сыграли не одну партию. За три дня нашего уединения мы играли снова и снова. Каждая игра становилась все более стратегической. Каждая игра была новым вызовом, потому что у нас появлялся опыт. Мы выучили стратегии и слабые места друг друга.
Я глубоко вздохнула. — Он знает меня.
Орен кивнул. — А ты знаешь его.
— Да.
— Согласен, время пришло. Я не хотел тебя торопить, но тебе пора сделать ход. Чего он будет ожидать?
— Покорности. Принятия. Того, что я соглашусь на все, что он потребует.
— Можешь представить его доску? Как он расставил свои корабли?
Еще одна слеза скатилась по щеке. — Как думаешь, я справлюсь?
— Я знаю, что ты справишься.
Я опустила подбородок, пытаясь унять боль в груди. Она была такой острой. Может, сердце? Нет, не физическая боль. Это был страх, ужас, какого я никогда не знала. А ведь в своей жизни я многого боялась.
— Ты замолчала, — сказал Орен, приподнимая мой подбородок.
— Я не та, кем ты меня считаешь.
— Позволь не согласиться. Я отлично разбираюсь в людях. Это не раз меня выручало.
Я покачала головой: — Нет. А потом передумала. — Возможно. Я верю, что ты преуспел во многом, Орен Демитри, но у тебя есть один серьезный изъян.
Он выпрямился. — Ну же, рассказывай. Мне об этом еще никто не говорил.
Улыбка грозила разрушить мой печальный облик. — Или, может, ты просто не слушал.
— Аделаида, ты ранишь меня.
— Ты видишь то, что хочешь видеть, а не то, что есть на самом деле. Я не сильная женщина. Я женщина, которая подчиняется, соглашается и принимает. Я всегда была такой. Так меня воспитали, так я выживала. Отец ни во что меня не ставил. Если бы он ценил меня, он не приговорил бы меня к жизни с человеком, которого я не люблю. Алтон тоже никогда меня не ценил. Я пожала плечами. — Да и я никогда не давала ему повода.
Орен потянулся к пульту и выключил телевизор. Повернувшись ко мне, он, освещенный лишь пламенем камина, пристально посмотрел мне в глаза. Голубизна его глаз отражала огонь, а серость за окном становилась все гуще.
  
— За все эти годы я когда-нибудь рассказывал тебе о своей матери?
Я выпрямилась, подтянув ноги ближе, подтверждая нашу физическую связь. Я покачала головой: — Нет. Я даже не знаю ее имени.
— Паола. Это значит «маленькая».
Я затаила дыхание. Его голос замедлился, когда он погрузился в воспоминания.