Дело смерти (ЛП)

Последние слова он произносит так тихо, что я не сразу их слышу.
Я останавливаюсь.
— Ты хочешь сказать, что кто-то покончил с собой? Здесь?
Он поворачивается ко мне.
— Да. Первая смерть была самой тяжелой.
— Первая смерть? Сколько всего людей здесь умерло?
Он смотрит на меня, сжимая челюсти.
— Четверо.
ГЛАВА 14
— Четыре? Здесь произошло четыре самоубийства? — повторяю я, чувствуя, как в желудке все переворачивается. — О боже. Все они были студентами?
  
— Трое студентов, — отвечает Кинкейд, отводя взгляд в сторону леса, глядя остекленевшим взглядом. — И один исследователь.
— Черт возьми, — ругаюсь я. — Почему об этом не написали в вашей брошюре с указанием опасностей? «Внимание: помимо отсутствия доступа к интернету, студенты могут наткнуться на медведя, бешеного волка или добровольно уйти из жизни».
— Это не смешно, Сид, — говорит он холодным тоном.
Мои глаза расширяются.
— Я не считаю это смешным. Это ужасно. Разве не должны об этом сообщать? Разве это не должно попасть в новости?
— То, что происходит здесь, никогда не попадает в новости, если только Мадрона это не одобрит, — говорит он с горечью в голосе. — После третьей смерти мы установили меры предосторожности.
— Консультация психолога — это мера предосторожности? — спрашиваю я недоверчиво. — Без обид.
Это могло бы объяснить, почему он должен записывать все. Возможно, он просматривает записи в поисках признаков.
Надеюсь, черт возьми, он не найдет их во мне.
— Да, это так.
— Но ты только что сказал, что после третьей смерти начал проводить консультации. Когда же произошла четвертая смерть?
— Это был исследователь, пару лет назад, — тихо говорит он. — Это было… неожиданно.
Я качаю головой.
— Черт. Значит, тебя вызвали сюда только для того, чтобы попытаться уберечь студентов и исследователей от смерти? Я не давлю, ничего такого.
Он усмехается, его серьезное выражение лица немного смягчается.
— Нет, на самом деле. Я здесь не потому, что психолог. Я нейрохирург. Им нужен был специалист, когда они начали клинические испытания. Конечно, у меня есть лицензия на психологическую практику. Эти две области тесно связаны.
— Ты нейрохирург? — каким-то образом он стал для меня еще привлекательнее.
— Да, и я слышал все шутки про операции на мозге, поверь мне, — говорит он, слегка улыбаясь, снова продолжая идти. — Честно говоря, я больше предпочитаю психологию. Люди меня завораживают. Мозг сам по себе интересен, но именно люди, обладающие мозгом, ну, если быть сентиментальным, они придают моей работе смысл.
Я следую за ним, когда он сворачивает на узкую оленью тропу.
— Куда мы идем?
— Назад к корпусу, — говорит он, оглядываясь через плечо. — Завтрак обязателен.
— Честно говоря, я больше не голодна, — говорю я. — Я бы лучше поговорила с тобой.
Хочу узнать больше о самоубийствах.
Хочу узнать больше о тебе.
Он некоторое время молчит. Мы идем, опавшие ветки хрустят, а рядом с ольхой перекликаются малиновки.
— Хорошо, — говорит он. — Мы можем поговорить на моей лодке. Если ты не против, конечно.
Внутри меня вспыхивает радость. Он приглашает меня на свою лодку?
— Я не против, — говорю я, внезапно чувствуя себя ужасно застенчивой. Я снова прикладываю платок к носу, к счастью, кровотечение остановилось. — Умоюсь хотя бы, чтобы студенты не заметили кровь.
— Пообещай, что поешь, — говорит он. — Я приготовлю тебе завтрак.
— О, нет, серьезно, я не…
— Это не проблема, Сид. Я люблю готовить. И тебе нужно поесть. Это обязательное условие на сегодня.
Проходит несколько секунд, прежде чем я осмеливаюсь сказать:
— Тебе когда-нибудь говорили, что ты любишь командовать?
Мы выходим на каменную дорожку, ведущую к причалу.
— Некоторым людям нравится, что я люблю командовать, — говорит он с ухмылкой.
Не спорю.
Я следую за ним вниз по трапу, из-за прилива он почти на одном уровне с лодкой.
— Фанат «Властелина колец», да? — говорю я, указывая на название лодки. «Митрандир» — эльфийское имя Гэндальфа.
— Только достойные замечают такие вещи, — отвечает он, легко поднимаясь на борт. — Полагаю, ты знаешь, что это значит «Серый Странник» на синдарине. До Мадроны я и сам был странником.
— Зануда, — бормочу я себе под нос.
Он смеется и протягивает руку, крепко сжимая мою ладонь. От его прикосновения по коже пробегают мурашки.
— Просто поставь ногу на ступеньку там. Вот так. Перенеси весь вес и поднимись.
Я отталкиваюсь от горизонтального бампера, свисающего с открытого выступа, а он помогает мне подняться на палубу. Только тогда отпускает мою руку.
— Добро пожаловать в мое скромное жилище, — говорит он, оценивающе глядя на меня. — Ты, кажется, уже чувствуешь себя комфортно.
— Не впервой, — отвечаю я. — Не то чтобы я часто бывала на таких шикарных парусниках, но мой отец был рыбаком.
Он улыбается:
— А, вот оно что.
Хотя он наверняка знает, чем занимался мой отец. Он уже упоминал о его смерти, а Майкл вчера вечером рассказал подробности.
«Ты, наверное, удивляешься, почему смерть так привязана к тебе».
От этой мысли меня пробирает дрожь.
— Все в порядке? — спрашивает Кинкейд.
— Прохладно, — отвечаю я. Отсюда, из гавани, солнце еще не поднялось над верхушками леса.
— Сейчас согрею, — говорит он, доставая ключ из резинового кармана с лебедкой. Вставляет его в деревянную дверь. — Кофе?
— Да, пожалуйста, — говорю я, пока он открывает дверь и отодвигает стеклянный люк, спускаясь внутрь.
Я следую за ним, спускаюсь на пять ступенек. Внутри тепло, слева сиденье и штурманский стол, справа небольшая кухня. Еще ступенька ведет в гостиную с диванами и двумя креслами вокруг обеденного стола, напротив — еще один диван. Дальше закрытая дверь, вероятно, капитанская каюта.
— Если нужно умыться, тут туалет, — говорит он, указывая на одну из трех дверей позади нас. — С электроприводом, так что ничего сложного, хотя, если ты привыкла к рыбацким судам, то, без сомнения, справишься с чем угодно. Я сделаю тебе кофе.
Благодарю его и захожу внутрь. Помещение небольшое, но удобное и чистое. Пользуюсь крошечным туалетом, ужасно стесняясь того, что он может услышать, хотя шум кофемашины быстро заглушает все звуки.
Закончив, мою руки, рассматривая мыло. Какое-то шикарное, с черно-белой этикеткой, как в постах блогеров. Принюхиваюсь к коже — пахнет прям как у богатого нейрохирурга.
Вытираю руки пушистым полотенцем с монограммой. Как будто я его уже видела, но вспышка быстро исчезает из памяти. Знаю, что не стоит, но приоткрываю зеркало, за которым скрывается шкафчик.
Осторожно роюсь внутри и достаю масло для умывания от корейской косметической компании, которое в «Сефоре» стоит целое состояние. Там есть тюбик крема для кожи «Ла Мер» — еще дороже.
«Роскошно», — думаю я. Но мне нравятся мужчины, которые заботятся о своей коже.
Любопытство берет верх, и я протягиваю руку за небольшой выступ. Пальцы нащупывают что-то еще. Достаю и держу перед собой.
Тюбик помады «Мак».
О.
Ох.
К горлу подступает горечь, когда я снимаю колпачок.
Помада ярко-розовая, похожая на ту, что красится Мишель. Нет. Это просто совпадение. Они не могут быть вместе. Это невозможно.
Подношу тюбик к свету, пробивающемуся сквозь наполовину задернутые створки над головой, и присматриваюсь внимательнее. Оттенок немного темнее, более утонченный и изысканный, чем у Мишель.
Но независимо от того, кому она принадлежит, помада в его аптечке, и теперь я понимаю, что и средство для умывания, и крем, вероятно, не его.
  
Черт. У него есть девушка?
Он женат?
«У вас ничего не было, — напоминаю себе. — Просто безобидная влюбленность и сны о сексе, которые ты не контролируешь. Но тебе лучше поскорее во всем разобраться».