Наследник для дона мафии (СИ)

Если он потребует, я позвоню Оле и попрошу Костю помочь продать махр...
— Ты здесь горничная? — слышу голос, от которого в позвоночник впивается сотня ледяных иголок.
Медленно оборачиваюсь. Передо мной стоит Светлана Коэн...
Нет. Передо мной стою я.
Милана в образе Светланы Коэн, потому что сейчас она удивительным образом на меня похожа. Только волосы короче, по плечи.
  
Что она с собой сделала, я не знаю. Когда я в последний раз видела ее снимки, она выглядела поправившейся. И тогда сходство между нами можно было назвать весьма условным. А сейчас...
Меня словно отбросило на три года назад, когда я открыла глаза и увидела свое отражение в зеркале. Только то было не отражение.
И сейчас это не отражение. Потому что я — другая.
— Ты не понимаешь по-итальянски? — она передергивает плечом и оглядывается. Повторяет свой вопрос на английском языке.
С трудом двигаю онемевшим языком по в один миг пересохшему рту.
— Да, я вас понимаю, синьора. Что вам угодно?
— Принесите нам с синьором кофе и воду с лаймом. И больше не беспокойте, — она улыбается не «моей», змеиной улыбкой, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не наброситься на нее и не расцарапать лицо.
Это мое! Как она смеет?
Она то ли уколами подкорректировала, то ли пластикой, но сейчас Светлана выглядит так, как должна была выглядеть я. Пусть не так ухоженно, плевать.
Прислоняюсь к стене, скользя по ней, царапая ее пальцами.
— Что ты встала как вкопанная, милая? — Светлана говорит ласково, но в голосе уже звучит сталь. Она явно теряет терпение. — Иди же!
Разворачиваюсь и бегом бросаюсь в кухню. Потому что если еще останусь хоть на секунду, просто ее задушу.
  
Глава 22
 
Феликс
— Синьор, к вам пришли, — докладывает Донато. — С документами.
— Ок, запускай, — киваю не глядя. Быстро допечатываю письмо, закрываю и отправляю по почте.
— Феликс, — слышу за спиной тихий голос. Рука замирает над клавиатурой. Застывает, пальцы сводит судорогой. Сука как крюки. С трудом заставляю их сжаться в кулак. — Феликс, привет...
Опускаю руки на подлокотники.
Медленно, очень медленно откидываюсь на спинку кресла.
Разворачиваюсь.
И получаю удар в самое сердце, когда вижу перед собой лицо, которое мечтаю забыть как свой самый мучительный кошмар.
Лана.
Нет, блядь, нет.
Она ведь не смертница?
И все же это она.
Стоит с чуть испуганным видом, приоткрыв пухлый рот. Ее распахнутые глаза смотрят открыто и с ожиданием. В руках сжимает папку с документами.
Папаша отправил? Или сама выпросила?
Все зависит от степени ее ебанутости или похуизма к собственной жизни.
Но я жду, что она скажет дальше. А сам продолжаю смотреть.
Когда я ее видел в последний раз, у нее была короткая стрижка и плюс лишние килограммы.
А сейчас передо мной другая. Та, которая приходит в снах, которая живет со мной в этом особняке, только волосы у нее короче...
Это та Лана, в которую я влюбился по новой в Африке, когда начал узнавать ее с другой стороны. Когда поверил в то, что это не она, что она другая девушка. Милая. Милана...
Почти другая...
— Феликс, я пришла извиниться, — тихо говорит почти та Лана. — Прошло столько лет. Я была так неправа, когда устроила тот глупый спектакль, играла с твоими чувствами, позволила тебе зайти так далеко. Я допустила просто чудовищную ошибку. Если бы только знал, как я себя корю! Но время все лечит, правда же?
Правда. Конечно. У меня в груди охуенный залеченный рубец размером с побережье от Могадишо до Найроби. А так все заебись.
Молча слушаю дальше.
Наверное, это ее вдохновляет, и она продолжает уже смелее. Подходит ближе, осторожно протягивает папку.
— Вы с папой продолжаете работать вместе, и я подумала... Вот документы привезла, он попросил... Так я подумала, что может нам пора с тобой помириться? — она несмело улыбается, и внутри у меня с грохотом трескается и обваливается так тщательно наращиваемая мною маска цивилизованного европейца Феликса Ди Стефано.
На волю рвется дикарь, который за эти годы изголодался. Он обезумел и жаждет крови. И у меня нет ни малейшего повода его останавливать.
— Мы могли бы с тобой если не попробовать начать снова, то хотя бы стать друзьями...
— Друзьями? Можно и друзьями, — говорю хрипло.
Ее улыбка смелеет, она подходит совсем близко. Лицо оказывается на расстоянии вытянутой руки.
В голове бьется как птица о прутья клетки:
«А не похуй тебе, Феликс? Она снится тебе, она измотала тебя, она выпила тебя до капли. Просто выеби, что изменится? Чем она лучше или хуже любой бляди в Палермо или том же Риме?»
Протягиваю руку, запускаю в мягкие волосы на затылке. Подтягиваю ближе, наклоняюсь. Вглядываюсь в лицо, которое вызывает дрожь и спазмы в паху, в позвоночнике. В висках стучат молотки, сердце с шумом прокачивает кровь, синхронно отдаваясь в ушах гулким эхом.
— Так ты поебаться пришла или отсосать, я так и не понял? — говорю, чувствуя, как подрагивают ноздри. И уголки губ дергаются.
Вообще я хотел улыбнуться. Хер получилось.
— Я...я... Ну что ты, Феликс, я не думала, но если ты хочешь... — она хлопает глазами, и в нос ударяет чужой запах.
Чужой женщины. Резкий. Нахуй ненужный.
Выворачиваю гибкую шею, смотрю в глаза. В глубине горит жадный хищный блеск. Линия губ расплывшаяся, они явно больше чем были. Раньше она их не накачивала.
Еще большая фальшивка, чем была.
Толкаю вниз, давлю на плечи.
— Я передумал тебя ебать, соси. Или ты тоже передумала? — на миг ослабляю хватку.
Она сама цепляется за руку. Улыбается заискивающе.
— Ну что ты, нет, конечно.
Тянется к ремню, начинает расстегивать. Беру под локти, подтаскиваю ближе к торцевой стенке.
Внутри с бешеной скоростью начинает раскручивается воронка, отпускающая все тормоза и рушащая все стопы.
Ярость ослепляет, вижу окружающую действительность сквозь плотную красноватую пленку.
Лана издает квакающий звук и повисает на собственных волосах, только на этот раз я держу возле самых корней и запрокидываю выше.
Второй рукой выхватываю мачете, который висит на торцевой стенке в виде композиции изо всякой африканской хрени — масок, трубок, маракасов и картины. Приставляю к белой изогнутой шее, к самому горлу.
— Что, уже перехотелось ебаться? — спрашиваю, моргая. Хочу прогнать гребаную красную пелену.
Она с ужасом на меня смотрит и ничего не отвечает. Боится пошевелиться, потому что напорется на острое лезвие.
— И отсасывать перехотелось?
Только моргает.
— Я в прошлый раз как-то неясно выразился? — снова спрашиваю. И встряхиваю. — Да что ты, блядь, замолчала? То щебетала, рот не закрывался.
— Я-я-яс-сно... — еле выговаривает.
— Так какого хера приперлась? — спрашиваю. — Мое терпение испытываешь? Кстати, татуировку вывела?
Она моргает несколько раз.
— Не слышу, — ору и встряхиваю хорошенько.
— Д-да... — шепчет в ужасе.
— Может голяка к папаше пошуруешь, заодно посмотрю, правда вывела или нет?
— Н-н-не надо... — ее тело бьет крупная дрожь, по щекам текут слезы.
Ну я и не собирался, и в первую очередь, чтобы своих домочадцев не пугать, а не ради нее.
— Это что же, ты решила раз я в костюме хожу и меня все синьором называют, так я дикарем быть перестал? — спрашиваю и еще раз ее встряхиваю. — Нет, дорогая. И только потому, что ты в моем доме, ты сейчас уйдешь отсюда живой, поняла?
Выпускаю ее волосы, отвожу мачете в сторону. Она валится на пол как мешок, и тут же схватывается. Смотрит на меня безумным, полным ужаса взглядом.
  
— Пошла вон! — рычу. Лана вылетает из кабинета и в дверях чуть не сбивает с ног Роберту, которая входит с подносом в руках.
Поднос чудом не летит на пол. Берта шокировано на меня смотрит, и я вижу в ее глазах дикаря с горящими ненавистью глазами и подрагивающими ноздрями. Хищник, блядь...