Наследник для дона мафии (СИ)
Лучше я оставлю ей какую-то часть на лечение мальчишки. Нормальную сумму.
Больше мне ей предложить нечего.
Чтобы предложить больше, мне нужно остаться. А чтобы остаться...
Встаю, подхожу к окну, раздвигаю шторы. В небе висит круглая луна. Здесь она совсем не такая, как в Африке.
Упираюсь руками в подоконник, а лбом в стекло. Закрываю глаза и представляю шум океана.
Чтобы остаться, мне нужно вернуться на сомалийское побережье и забрать оттуда того Феликса, который остался там с Миланой.
Я вырвал свое сердце и бросил его там, с ней. Только не с Ланой, а с той, которой не было. Про которую хер расскажешь даже психиатру. Оно так и валяется где-то там на берегу океана.
Я надеялся, что оно за это время сгниет, или его сожрут рыбы. Но нет, блядь, оно до сих пор живое. Трепыхается. Подает сука признаки жизни.
А тот, кто живет в особняке под именем Феликс Ди Стефано — так, пустая оболочка, которая спит, ест и периодически трахается.
И если в груди оболочки еще что-то болит — это фантомные боли. Отрезанные конечности часто болят, но это не значит, что они отрастут снова.
Глава 21
Феликс
Просыпаюсь поздно, сморю на часы — почти десять.
Нихера себе. И никто не разбудил?
Как это я и будильник не услышал...
А потому что не надо дурью маяться и забивать себе голову всякой хуйней.
Это хорошо еще, что шторы раздвинуты. Я их так и оставил, когда вчера луной любовался.
Придурок.
Еще бы повыл на нее.
Кстати, вчера как раз было полнолуние, возможно меня поэтому так и нагребло. Взялся один на ночь накладные посмотреть...
Я знаю, почему меня вчера так накрыло. Я закрыл сделку с Коэном, мне нужны от него оригиналы документов. Не белых, вся бухгалтерия сама между собой связывается.
Мне нужны внутренние наши проводки. И я блядь вместо того, чтобы ему написать, представлял, как стою в нижней серверной и смотрю, как он с той стороны в океане плавает. Между нами стена как панорамное окно. И он снаружи ломится.
Его дочку даже представлять не хотел. Но я знаю, что она вместе с нами поедет. Еще не решил, как. Возможно, введем ее в совет директоров. Леонид давно просил, я для вида ломался.
Самое время согласиться.
Пока стою в душе, прихожу к выводу, что на Роберте я вчера тоже по этой причине оторвался. Надо просто сегодня спросить, не был ли я резок, и если был, извиниться.
Не более того. Никаких лишних реверансов.
И с гостями надо завязывать, это правда, я слишком расслабился в последнее время. В груди будто кисель какой-то.
Это еще потому что детей стало много в особняке. А с детьми не получается быть полным говнюком. И со стариками тоже, а у меня таких половина особняка.
Это с пиратами можно было, им похер, какой ты, лишь бы бабло на карту скидывал.
После душа выхожу из спальни, и слышу звуки, похожие на плач. И крики.
Внутри холодеет.
Потому что плач детский. А орет Луиджи.
Натягиваю штаны, футболку и вылетаю в коридор. Бегу на плач. А когда подбегаю к холлу, просто охуеваю, увидев осколки разбитой вазы очередной ебучей династии.
Возле осколков плачет Рафаэль. Причем не просто плачет, а испуганно, с надрывом. Как он ее разбить умудрился, она же с него ростом! Это он прямо в нее влететь должен был.
Точно торпедка...
Роберта обнимает его за плечи и смотрит на Луиджи, который цветом лица похож на вареного омара.
Смотрит не со страхом. И как ни странно, не с ненавистью.
Она смотрит виновато. И даже с сожалением.
— И вы собрались увольняться, синьорина Роберта? — вопит Луиджи. — Даже не надейтесь теперь! Не надейтесь! Вы теперь продадитесь в рабство вместе с этим негодным мальчишкой, чтобы возместить стоимость этой вазы! Вы представляете себе, сколько она стоит?
— Не кричите так, синьор, у вас высокое давление, — говорит неожиданно Роберта, становясь бледнее, чем стенка. — И не переживайте, я возмещу синьору все до последнего цента.
— Я годный! — кричит Рафаэль, вырываясь из ее рук. — Неплавда, я годный!
Он поворачивает голову, видит меня и с плачем кидается к моей ноге. Обхватывает маленькими ладошками, и у меня сердце подлетает к гортани.
— Синьол! — он задирает голову и смотрит с надеждой. — Плавда же, я лучше?
Это произнесенное с разной интонацией «Нон э вело*» рвет душу. Особенно когда я почти наглядно вижу, как сейчас разрывается от боли его крошечное птичье сердечко за хрупкими птичьими косточками.
Больное детское сердце.
Какая же ты сволочь, Луиджи.
Приседаю, отрывая малыша от своей ноги, и осторожно прикладываю к его груди ладонь.
Только бейся, пожалуйста, только не разорвись.
— Ну что ты, carino, что ты! Конечно, ты в сто, нет, в тысячи раз лучше. Разве может какая-то уродливая ваза сравнится с тобой? Ты бесценный, carino...
Проглатываю слово «мой», потому что не имею права давать мальчишке напрасную надежду. Хотя... На какой-то миг...
Он обнимает меня за шею, поднимаю его вверх. Закрываю глаза.
— Дыши, carino, дыши.
Медленно поглаживаю мальчика по спине. Сам глубоко вдыхаю и выдыхаю через ноздри. Шумно.
Не знаю, кого успокаиваю, его или себя. Потому что если прямо сейчас повернусь и на них посмотрю, точно кого-то убью.
Или Луиджи, или Роберту.
Его за то, что позволил себе издеваться над ребенком.
Ее за то, что она, оказывается, уволилась. Пипетка в фартуке.
И позволила Луиджи так орать на сына. Еще и заступалась за него.
Все, успокоился. Разворачиваюсь. Медленно, чтобы наверняка.
Опускаю Рафаэля на пол, он переходит к матери и прижимается к ее ногам. Роберта крепко обхватывает мальчика за плечи.
— Вы куда-то собрались, синьорина Ланге?
Смотрит своими кукольными глазищами. Хлопает.
— Да, синьор. Я написала заявление синьору Луиджи, так что я у вас уже не работаю.
Даже так. Синьор Луиджи пойдет подотрется твоим заявлением, потому что у него теперь не будет денег даже на туалетную бумагу.
Но это лирика. Вслух говорю другое.
— Синьор Луиджи уволен, он больше здесь не работает. А насчет тебя, Роберта, я подумаю. Скорее всего мой бывший управляющий сказал верно, ты будешь отрабатывать вазу. И для начала проследи, чтобы все вазы были убраны из дома и вынесены в хранилище. Вы меня услышали, синьорина Ланге?
— Да синьор, — бормочет бледная Берта.
— Как же так, синьор? — Луиджи смотрит на меня потерянным взглядом. — Куда же мне теперь идти?
Хочется сказать, что мне похуй, но и так от всего тошно. Поэтом делаю неопределенный жест рукой и иду к себе в спальню.
Делайте блядь что хотите.
*«Non è vero?», «Non è vero!» — «Правда же?», «Это неправда!» (итал.)
* * *Милана
Раэль еще всхлипывает.
Приседаю на корточки, подбираю крупные осколки вазы и складываю горкой. Все равно мне убирать, а мне надо успокоиться.
Меня все еще трясет от того, как Феликс успокаивал Рафаэля.
Так не бывает. К чужим детям так не относятся.
Неужели он чувствует?
И Раэль тоже... Манипулятор малолетний... Знал у кого искать защиту и сочувствие.
Но хоть мне и жаль своего ребенка, и я тоже зла на Луиджи за то, что он кричал на Рафаэля, есть кое-что еще.
Я уже вижу, что даже будь мы семьей, Феликс был бы на стороне сына, что бы ни случилось. А я так не могу. Меня по-другому воспитывали.
Жду, пока малыш успокоится, подзываю его. Сажусь на тахту в нише и сажаю сынишку на колени.
Глажу непослушные кудри, целую носик.
— Все хорошо? — спрашиваю. Он кивает. — А теперь скажи мне правду, мой дорогой, как ты разбил вазу? Ты ведь не бежал!
Он оттопыривает нижнюю губу, смотрит на меня исподлобья. Пытается слезть с колен, но я не даю.
— Я не буду ругать тебя, но я сколько тебя учила, что обманывать нехорошо? А ты обманул синьора. Он пожалел тебя и выгнал синьора Спинелли.