Наследник для дона мафии (СИ)

Они говорят между собой на русском, Феликс с Ариной. Мне постоянно приходится себя контролировать, чтобы ничем не выдать.
Меня же не готовили в шпионы. И я не тайный агент.
А здесь маленький мальчик. Конечно, он мог проколоться.
Мы с ним давно не говорим по-русски. Поначалу, когда сын родился, я говорила. Хотела, чтобы он его знал, пела ему колыбельные. Особенно Элька одну полюбил, сразу под нее засыпал.
  
Как подрос, все время просил ее спеть. Песенку про лучик...
Но когда я собралась работать у Феликса, полностью перешла на итальянский. Надеялась, что если малыш не будет слышать знакомую речь, знакомые слова, то быстро их забудет.
Так и произошло. В Потенце весь наш круг, все соседи и знакомые были местными, мой мальчик полностью погрузился в иноязычную среду. Я почти успокоилась.
В особняке к нему все обращаются на итальянском, Феликс тоже. Он называет его carino, и когда я это слышу, мне каждый раз приходится сглатывать жгучий, царапающий ком. Будто горло изнутри обожгли кипятком.
Сегодня Арина привела дочку, попросила меня присмотреть за ней. Извиняющимся тоном дала понять, что ей нужно в туалет.
Как бы я к ней ни относилась, но я помню свою беременность. Чем больше срок, тем чаще хочется, это так. Конечно я согласилась побыть с Катей.
Да и что с ней сделается, если тут полный дом охраны?
И если я ревную Арину к Феликсу, то к Кате это никак не относится. Малышка вызывает у меня только щемящую нежность.
Она слишком маленькая и хрупкая даже рядом с Рафаэлем, хотя старше его на несколько месяцев. Но я слышала, девочка родилась раньше срока, в критичном весе, поэтому немного отстает от сверстников.
Я думала, дождусь Арину и принесу им с кухни чаю со сладостями. Арина сказала, что привезла Феликсу документы, но хочет его дождаться.
Это не мое дело, мое дело обслужить гостей.
Рафаэль прибежал, увидел девочку. Он привык, что вокруг много детей — в Потенце мы с ним много гуляли на детских площадках. И здесь ему скучно среди взрослых.
Конечно, мальчик обрадовался. Откуда он взялся, этот Луиджи, пес его знает.
Я видела, как потемнело лицо Феликса, как потяжелел его взгляд, когда он услышал про «сына прислуги».
Я сама готова была убить этого кретина Луиджи. Двадцать пять лет прошло, дона Винченцо и донны Паолы уже нет на свете, а он все наступает на старые грабли!
Старый идиот, похоже, даже не понял, что напомнил своему дону, как его в детстве тыкали «сыном горничной».
Но когда Арина позвала маленькую Катю играть с Раэлем, я испугалась.
Понимала, что очень важно, на каком языке заговорит с моим сыном малышка. Арина только что обратилась к ней на русском — логично, что девочка продолжит так же. И мне пришлось вмешаться.
Я успела. Перехватила внимание девочки, заговорила на итальянском. А потом Феликс с этой машиной...
Он мне всю душу перевернул. Все сердце в крошку искрошил. В который раз.
Как это выдержать, если он и дальше вот так?..
Раэль катал Катю на машине по гостиной. Арина с Феликсом смотрели на них, пили чай и смеялись. А я стояла за дверью в коридоре и умирала.
Почему все так сложилось?
Зачем я снова с ним встретилась?
Я же в этот раз еще сильнее...
Арина с Катей уехали, Феликс ушел к себе. Донато сказал дона больше не беспокоить, он сегодня утомился и уже лег спать. Чаю ему тоже не хочется.
Нет так нет. И я иду укладывать сына.
— Мама, спой песенку, — просит Раэль.
— Какую, милый?
— Про лучик.
— Эм... — лихорадочно соображаю, что же сказать. И ничего не могу придумать. Покорно соглашаюсь. — Хорошо, сынок. Закрывай глазки, а я буду петь.
Он с готовностью укладывается, смыкает длинные папины реснички. Я начинаю тихонько петь, в уме переводя на итальянский. Слова подбираю на ходу и на ходу же подстраиваю под ритм мелодии:
— Il raggio del sole d'oro...*
Мой малыш быстро засыпает, а я все еще пою, прижавшись щекой к его теплой макушке.
La notte passerà, verrà una mattina chiara So che la felicità ci attende La notte passerà, e finirà la tempesta Il sole sorgerà... Il sole sorgerà...
*Луч солнца золотого...
* * *
Феликс
Мне снова снится Африка, багрово-оранжевый закат и берег Индийского океана. «Моя» Милана стоит босыми ногами в воде, а я пою ей серенаду. Только почему-то на итальянском.
Почему?
Я уже настолько ассимилировался, что начинаю на нем думать? Да вроде нет.
Открываю глаза. Окно распахнуто настежь, я лежу в одежде поперек кровати.
Переворачиваюсь на спину. Где-то в подкорке, на обочине сознания снова звучит мелодия, женский голос поет на итальянском серенаду. Луч солнца золотого...
Поднимаю голову, встряхиваю, прогоняя остатки сна. Почему голос женский? И почему я вырубился? Одетый, даже в душ не пошел.
Куда делась вся эта толпа ебанатов, которые с утра до вечера ходят за мной толпами. А тут всем внезапно стало похуй?
В конце концов Роберта с чаем где?
Хотя я бы сейчас выпил кофе...
Смотрю на часы — десять. Судя по тому, что за окнами темно, вечер.
Встаю с кровати, растирая затекшие мышцы. И наконец-то вспоминаю.
Я сам сказал Донато, чтобы меня не трогали. Так сильно меня торкнуло. Арина с Катей уехали, я ушел к себе, бахнул с горла вискаря, упал на кровать и уснул.
Не понимаю, почему меня так разъебало. Сколько раз я Катюху на руки брал, и она меня обнимала. Она очень милая девчоночка, любит понежничать. Они обе с Ариной такие.
Меня ни разу так не накрывало. Ни единого разу.
Здесь же все блядь нутро наизнанку. Малой и думать забыл, побежал подружку свою новую на машине катать. А у меня все нервные окончания как под высоковольтным напряжением.
Не хочу думать об этом. Не хочу в себе рыться, заебался.
Хочу ее...
Растираю лицо руками. Ладно. Просто посмотреть.
Выхожу в коридор, спрашиваю у охраны, где комната Берты. Я знаю, в каком крыле живет прислуга, мне нужна комната.
— Вы сказали, что идете спать, и я отпустил девушку, синьор, — оправдывается парень. — Давайте я ее позову.
Я и сам мог ее вызвать по внутренней связи. Смысл же не в этом.
— Я пройдусь, Донато, не суетись.
— Синьорина Берта уже могла лечь спать.
Разворачиваюсь к охраннику.
— Значит она мне не откроет, и мы вернемся обратно.
Но Берта открывает. Причем сразу.
— Сколько раз просить, Франческа, не стучаться после десяти... — она начинает выговаривать с сердитым видом, но увидев меня осекается. И удивленно выгибает брови. — Синьор?
Запахивает короткий халатик, но я успеваю увидеть округлое выпуклое полушарие под прозрачной белой сорочкой.
Ее волосы не зализаны, а мягкими волнами ложатся на плечи.
Блядь. Мне походу теперь каждый вечер со стояком засыпать?
— Ты уже спишь? — спрашиваю, чтобы хоть что-то спросить.
— Нет, — она удивленно поводит плечом, — синьор что-то хотел?
Да. Синьор хотел бы содрать нахер этот халат, втолкнуть тебя в комнату и закрыть дверь, чтобы Донато не пялился. Развернуть лицом к стене и трахать пока в яйцах не зазвенит пустое эхо.
Зачем она подписала этот ебаный договор? Как мне теперь себя сдерживать?
— Синьор? — с тревогой в голосе зовет Роберта.
Упираюсь одной рукой в дверной проем, второй тру подбородок.
— Я хотел кофе, но ты уже собралась спать. Ладно, спокойной ночи, Роберта... — отталкиваюсь от стены, а взгляд сам ныряет ей под халат.
Если бы она открыла мне голой, я бы так не завелся.
— Подождите, синьор! — окликает Роберта. Оборачиваюсь. — Донато сказал вас не беспокоить, и я ушла укладывать ребенка. Я сейчас оденусь и все принесу.
  
— Нет, не надо, — качаю головой.
Не одевайся, хочется добавить. Воображение рисует ее в фартуке, надетом прямо так, какая она сейчас. Можно и без халата. Получается вообще охуенно.