Польский поход (СИ)

Ополчение. Не регулярная армия. Фермеры, лесники, осадники. Здесь, на польских восточных землях, осадников было много: бывшие военные, получившие наделы после двадцатого года, присланные Варшавой осваивать «кресы». Люди с оружием и без иллюзий.
Не испугался — семь человек с ружьями против батальона — не угроза. Но семь человек с ружьями на мосту, который нельзя обойти: это задержка, перестрелка, может быть, трупы. Свои или чужие — одинаково плохо.
  
— Сазонов, пулемёт на берег. Расчёт на позицию, прицел на опушку — не стрелять.
Сазонов кивнул. «Максим» выкатили из обоза, установили на бугорке у берега. Лента вставлена, наводчик припал к прицелу. На четырёхстах метрах пулемёт бьёт наверняка, промахнуться невозможно.
Поляки увидели. На опушке началось движение — негромкий спор, жесты. Один, в военной фуражке, повернулся и пошёл в лес. За ним второй. Через минуту ушли ещё двое. Последний задержался, посмотрел на мост, на пулемёт, на колонну. Сплюнул. Ушёл.
Мост был пуст.
— Дозор вперёд, — сказал Дорохов. — Осмотреть мост и берег на триста метров. Мин нет — перёд.
Мин не было. Мост выдержал пехоту, хотя доски скрипели и прогибались под шагами. Грузовики Дорохов пускать не стал — переправил вброд, ниже по течению, где нащупали дно. Водители матерились вполголоса: вода по ступицы, мотор чихал, глушитель булькал, но переехали.
Орудий не было — и ждать их сейчас означало терять остаток светового дня. Пивоваров догонит, увидит следы переправы, разберётся. Не впервые.
Окинул взглядом мост, реку, опушку, где минуту назад стояли ополченцы, и повернулся к Сазонову:
— Если появится Пивоваров — передай: мост держит пехоту, технику гнать вброд ниже по течению, дно твёрдое. Ополчение было, ушли, шесть-семь человек, вооружение лёгкое. Мы — дальше.
Уже второй день батальон шёл на запад, не зная, что происходит дальше его головного дозора. Всё, что он имел, — карту с плохими подписями, бинокль и слово старика на лавке.
За мостом дорога пошла лучше — песчаная, между сосен, с твёрдой подушкой. Темп поднялся, строй подтянулся. Бойцы шли молча, без песен — не до того, да и петь особо никто не приказывал. Политрук батальона, Скворцов, с утра пытался завести «Катюшу» в голове колонны, но первая рота не подхватила, и он замолчал, обиженный. Скворцов был человек книжный, из Москвы, и искренне верил, что марш с песней бодрит дух. Может, и бодрит — когда ноги не стёрты до мяса.
Деревня Мосты на карте значилась, в жизни оказалась десятком домов, костёлом, одной мощёной улицей длиной в двести метров. Мощёная — редкая на этих дорогах удача. Батальон прошёл по камню, и звук шагов изменился: вместо чавканья послышался стук, почти городской. Двести метров камня, потом снова грунт.
Из костёла вышел ксёндз. Невысокий, в сутане, с лицом спокойным и тяжёлым. Стоял на крыльце, руки сложены, смотрел на проходящую колонну. Не благословлял и не проклинал. Считал, может быть: сколько, с чем, куда.
Козырнул — ксёндз кивнул коротко, без выражения.
Сумерки начались в пять. Сентябрь, день короткий, небо низкое — темнело быстро, из-за деревьев наползал туман. Дорохов дал команду на привал в полукилометре от следующей деревни, на опушке: жечь костры, поставить охранение, расположиться до рассвета.
Палаток не было. Натянули плащ-палатки между деревьев, кто умел — сообразил шалаш из еловых веток. Бойцы садились на вещмешки, разматывали портянки. Ступни белые, распухшие, у некоторых кровавые мозоли. Фельдшер, старшина Лапин, ходил от группы к группе, мазал йодом, бинтовал. Йода оставалось на два дня, бинтов на три.
Кухня нашлась. Каптенармус Гудков, хитрый мужик из-под Рязани, умудрился протащить полевую кухню через всё это месиво, и к шести часам в котле булькала каша — перловка с тушёнкой. Запах поплыл по опушке, и люди потянулись к кухне, держа котелки, как нищие — миски.
Получил свою порцию — такую же, как у бойцов, без добавки — и сел на поваленную сосну. Ложка, каша, горячий чай из жестяной кружки. Жизнь сузилась до этого: горячая еда после дня ходьбы. Всё остальное — Гродно, приказ, связь, поляки — отступило на время, пока ложка черпала из котелка.
Чирков подошёл, когда Дорохов допивал чай.
— Поймал сигнал. Не полк — соседний батальон, третий. Зубарев вышел.
Зубарев, капитан, комбат-три, шёл параллельно, южнее. Дорохов пошёл к рации. Чирков присел на корточки, держал наушник у уха, второй отвёл в сторону. Треск, шипение, голос далёкий, рваный, но разборчивый.
— Третий — второму. Стоим у Лунно. Связи с полком нет. У вас?
— Нет. С четырёх утра вчера. Обстановка?
— Тихо. Поляков не видели. Танки ушли, где — не знаем. Артиллерия отстала. Ты сколько прошёл?
— Километров тридцать от границы. До Гродно — ещё тридцать.
— У меня — так же. К вечеру девятнадцатого не успеваю.
— Я тоже.
Пауза, треск, потом голос Зубарева — глуше:
— Гродно — знаешь что-нибудь? Кто там?
— Нет. Местные говорят — поляки уходят на запад. Может, пустой.
— А может, и нет.
— Может. Выясним.
— Конец связи. Удачи, второй.
— Удачи, третий.
Чирков снял наушники. Дорохов вернулся к костру. Зубарев надёжный, из одного выпуска, Казанское пехотное, тридцать четвёртый год. Знать, что он рядом, в двадцати километрах южнее, — уже что-то. Не информация, но ощущение: ты не один в этой мокрой темноте.
Полк молчал. Дивизия молчала. Штаб фронта сидел где-то в Минске, двести километров на восток, в другой вселенной, где есть проводные телефоны, карты с актуальной обстановкой и горячий ужин в офицерской столовой. А здесь сосны, туман, перловка и четыреста человек, которые завтра встанут и пойдут дальше, потому что приказ был: Гродно.
Дорохов лёг под плащ-палаткой, накрывшись шинелью. Холод полз от земли, сырость пробирала сквозь сукно. Рядом храпел ординарец. Где-то в темноте негромко переговаривались часовые.
Лежал и перебирал день, как перебирают патроны в подсумке: мост цел, ополченцы ушли, артиллерия в шести километрах позади, Зубарев рядом, связи с полком нет. Потерь нет. Завтра Гродно. Если город обороняется — ждать приказа или соседей.
Если город обороняется — ждать. Правильно? В уставе сказано: при отсутствии связи действовать по обстановке, руководствуясь последним полученным приказом. Последний приказ: занять рубеж на подступах. Про штурм ничего. Но Дорохов знал, как устроена армия: если он придёт к Гродно и встанет, а потом выяснится, что город можно было взять с ходу, — спросят. Почему стоял. Почему не проявил инициативу. Почему не выполнил задачу.
А если полезет на укреплённый город без артиллерии и без связи с соседями — и положит людей — тоже спросят. Почему полез. Почему не ждал. Почему не разведал.
Спросят в любом случае. Армия так устроена.
Дорохов закрыл глаза. Война, в которой не стреляют, — страннее любого боя. Второй день марша, и всё, что он видел, — грязь, дождь, ксёндз на крыльце, старик с самокруткой и шесть мужиков с ружьями, ушедших в лес. Ни одного выстрела, ни одного трупа, ни одного пленного. Только дорога, которая не кончается, и тишина в эфире.
Где-то впереди Гродно. Город, о котором Дорохов не знал ничего, кроме точки на карте.
  
Глава 8
 
Гродно
 
20 сентября 1939 года. Москва, Кремль
Третий день операции прошёл почти без происшествий. Четвёртый тоже. На Украинском фронте Тимошенко занял Тарнополь, вышел к Станиславову, двигался на Львов. Сопротивления ноль: польские гарнизоны сдавались или уходили, иногда организованными колоннами, с оружием, в направлении румынской границы. Население встречало по-разному: на Волыни — хлеб и флаги, в Галиции — тише, настороженнее. Инцидентов с местными три, мелких, решённых на месте.
  
На Белорусском фронте то же. Барановичи, Пинск, Молодечно заняты. В Вильно вошли вчера. Город целый, мосты целые, население спокойное. Литовцы на юге ждали своего часа: Вильнюс обещан, но позже, после оформления.