Вскормленная

«Фанаты», – записала я.
– У него есть фанаты на «Нетфликсе» и на «Юниверсал», – добавил второй Джош. – Много фанатов на «Юниверсал», и среди кинолюбов тоже.
«Фанаты, – записала я. – Много фанатов».
Джейс обернулся ко мне:
– Спасибо, что записываете.
Как будто я это делаю по своей воле. Но все равно он был очень мил. Впрочем, может себе это позволить: всеобщее внимание было устремлено на него. Вот будь он на моем месте, не будь он гвоздем программы, был бы он так мил?
  
– Это легко, – ответила я, глядя на слово «говяжий» на висящем за его головой плакате на стене.
«Ласт краш» имел именно тот мрачный сельский вид, что всегда заставляет меня вспоминать о смерти через повешение: деревянные балки; болтающиеся, как лигатуры, голые восстановленные лампочки с потолка. Их тут хватило бы на освещение стадиона, никому столько света не нужно.
– Хлеба? – предложил Джейс, протягивая корзину с углеводами опасно близко от моей головы.
Я себе представила, как ресторан наводняет стая зомби, гной и кровь размазываются по каменному полу, фальшивой резьбе стен, пропитывают хлеб. Чьи мозги они будут есть первыми? Наверное, Джейса – у него больше всего фанатов.
– Спасибо, но не надо, – ответила я.
  
Глава десятая 
 
Доктор Маджуб не согласилась распрощаться со мной по телефону:
– Если вы хотите закончить, то следует проявить уважение к той работе, что мы совместно сделали, и провести финальный сеанс.
Никакого желания проявлять уважение у меня нет, но почему-то я оказалась у нее в кабинете, через стол, а между нами четыре контейнера какой-то массы с названием «Тераплептическая антимикробная модельная глина».
– Рейчел, если это наш последний сеанс, я бы хотела, чтобы мы попробовали что-то немножко иное, – сказала доктор Маджуб. – Я надеюсь, что вы согласитесь проделать некую работу в рамках арт-терапии.
Не хотелось мне соглашаться, но глина уже была готова к работе.
– В процессе наших сеансов я записала некоторые слова, которыми вы описывали собственное тело, – сказала, кашлянув, доктор Маджуб. – «Аморфное». «Не владею собой». «Противно тронуть». «Разнесло». Такой выбор слов показывает мне глубокую дисморфо…
– Нет, – перебила я. – У меня нет ощущения, будто меня разнесло.
– Это слово, которое вы употребили.
– Я говорила о будущем. Не хочу дойти до такого – чтобы меня разнесло.
– Тогда более точно было бы сказать, что эти описания относятся к тому, какой вы боитесь стать?
– Так – да, верно.
– Но не к тому, какой вы себя видите сейчас.
– Да, не к сегодня.
– Окей, – подвела она итог. – Я бы все-таки попробовала этот подход, если можно. Хотела попросить вас, чтобы вы из этой глины вылепили свое изображение. Я надеялась, что мы сможем идентифицировать – визуально, тактильно – несоответствие между тем, какой вы себя воспринимаете, и тем, какой вас видят другие…
– Нечто вроде автопортрета?
– Да, – говорит она. – Но сейчас я думаю, что более продуктивно было бы, и привело бы к более глубокому пониманию, если б вы согласились вылепить для меня – и для себя на самом деле – визуализацию этих будущих страхов, которые вы описываете. Кто эта «не владеющая собой» женщина, которой вы так боитесь стать? Как она выглядит?
– Вы хотите, чтобы я слепила тело?
– Ну да, – отвечает она.
Я похожа на Микеланджело? Меня стала брать досада, но до конца сеанса осталось еще 36 минут.
Я открыла контейнер с розовой глиной, зачерпнула ком, раздавила его в руке. Отщипнула кусок, сделала круглую голову. Потом поставила ее на стеклянный журнальный столик доктора Маджуб. Взяв остальную глину, начала сминать ее в туловище. Стала выводить огромное брюхо, массивные буфера. Но глины было на это куда как мало, и я открыла синий контейнер. Потом зеленый. Вылепила мощные бедра, мясистые икры, широкий зад. Накладывала и накладывала, скатывая ее в огромную психоделическую женщину.
За лепкой я забылась. Мне действительно нравилось это ощущение: прохлада глины, ощущение тепла в работающих руках, бездумность, работа на ощупь, женщина, растущая у меня в руках. И еще я поняла, пока лепила, что создаю не то, чем боюсь стать. Не возможное будущее, а форму, которую и сейчас отлично знаю. Я леплю ту, что всегда во мне живет, и ей предназначено выйти наружу. И больше всего пугало, как сильно это нравится моим рукам.
Из остатков желтой глины я слепила волосы. А потом протянула фигурку доктору Маджуб.
– Вот, – сказала я. – Довольны?
– Отличная работа, Рейчел. Я искренне ценю ваше согласие на эту попытку. Если не ошибаюсь, вам это упражнение доставило удовольствие?
– Это было приятно.
– Хорошо. Теперь позвольте мне задать вопрос. Это тело – эта фигура, которую вы вылепили, – вы это имели в виду, когда говорили: «аморфное», «не владею собой», «противно тронуть», «разнесло»?
– Не знаю, – ответила я. – Слепила, потому что вы мне велели слепить.
– Ага, – задумчиво сказала она, покачивая на ноге башмак. – Тогда позвольте спросить: вы себе представляете, что так бы вы выглядели, если бы…
– Нет, – перебила я. – Просто так получилось.
Мне не хотелось ей говорить, что я в каком-то смысле ощущаю эту фигурку частью себя самой. Будто я вылепила себя – вид изнутри.
– Мне кажется, она прекрасна. А вам?
– Ничего себе.
– Ну, мне кажется, что она вполне прекрасна. И вполне достойна любви, даже более чем достойна. Вам не кажется?
– Что?
– Не кажется, что она достойна любви?
– Угу, – ответила я с пылающими щеками. – Наверное.
И заплакала, разозлилась. У меня было чувство, что обдурили меня. Это должно было быть завершение терапии, а не спектакль с демонстрацией искусства психолога.
Вылетела я из кабинета, даже дополнительную плату не отдав. Добравшись до машины, сообразила, что дурацкая глина все еще у меня в руке. Открыв багажник, я сунула эту штуку в мусорный мешок со старыми шмотками.
– На хрен ваши инсайты!
И захлопнула багажник. Глава одиннадцатая 
На седьмой день детокса я зашла в «Йо!Гуд» за обычным своим удовольствием: 16 унций без топинга – и оказалось, что мальчик-ортодокс сегодня не работает. Вместо него женщина, с виду моих лет – может быть, моложе, двадцать два – двадцать три года. Очень бледная, с синими глазами и пшеничного цвета косой. Брови у нее золотистые, а ресницы почти белые. От светлой кожи лицо ее смотрелось несколько неожиданно – как будто я забыла, что губы бывают розовые, а вот сейчас, посмотрев на нее, вспомнила.
На круглой щеке у нее виднелась маленькая коричневая родинка, как крошка карамели из батончика. Румянец на щеках, естественная вспышка, заливал эту родинку, переплетался с ней, озарял ее приливом цвета. На шее у девушки виден был треугольник из трех точек потемнее: темно-шоколадная капля на адамовом яблоке, обрамленная молочно-шоколадными каплями слева. Она была и похожа и одновременно не похожа на еврейку, но что-то в ней было отчетливо еврейское, какая-то штетловская сущность, которую лишь такому же еврею заметна.
А главное – она была жирная. Неоспоримо жирная и непоправимо жирная. Она не была толстой, круглой или полной. Через пухлость она тоже прошла, и стадию «лишний вес» тоже миновала. Она была жирная до такой степени, что это превосходило все мои страхи насчет моего собственного тела.
Но выглядело это так, будто она не знает, что жирная, или ей это просто все равно. Если бы она озаботилась скрывать свое тело, могла бы надеть что-нибудь просторное и черное. А она впихнула себя в светло-синее хлопчатобумажное платье прямого покроя, скромное, с длинными рукавами и подолом до лодыжек, но показывающее все жиры на животе, валики на боках и складки на спине. Мягкая ткань натягивалась и переливалась, обтекая бедра и зад. Груди огромные – размер F? или G? – но платье никак не пыталось их подобрать. Вот платье, вот груди, и сотрудничать друг с другом они не хотели никак.