Вскормленная

– Он вот так прямо тебя спросил?
– Да! Я смешался, запаниковал. Решил, что ты ему рассказала, и я влип. Ну, я и сказал правду.
– С чего бы я стала ему это говорить?
– Не знаю. Но он знал, как я понял. И когда я ему сказал, он мне говорит, что с тобой еще не разговаривал, и тут я про себя говорю «ой, блин!»
– Значит, кто-то из твоих кретинов-шестерок разболтал.
– Нет! Я никому не говорил.
  
Я не совсем поняла, оскорбиться ли мне его скромностью или быть за нее благодарной. Но я знала, что он говорит правду. Во-первых, не слишком он хороший актер. Это я здесь вела себя нечестно. Это я им воспользовалась, чтобы поднять свой статус в чужих глазах, показать Ане, что я все еще желанна. Это я с ней сплетничала, как его трахнула.
И тут до меня дошло. Это Ана Оферу сказала. Глава семьдесят седьмая 
Когда я подошла к столу Аны, она висела на телефоне с секретарем клиента. Я держала коробку со своими кактусами, кружками и теплой курткой. Коробку я поставила на пол и откашлялась. Но Ана на меня не посмотрела.
– Съемки перенесли на двадцать седьмое, так что с ее графиком согласуется, – говорила она. – В два тридцать дня, я пошлю извещение.
Я шагнула к ней.
– Они полностью гримируют и причесывают. Но она должна приехать без косметики. Будут три парковочных пропуска – для нее, для вас и для рекламщика. У каждого должно быть какое-нибудь удостоверение.
Я шагнула ближе.
– Райдер они получили. Службы доставки обеспечат минимум два варианта низкоуглеводного ланча.
Я сделал еще шаг, практически уперлась в нее. Наконец-то Ана на меня посмотрела.
– Работы по горло, – шепнула она. – Можешь подойти позже?
– Это ты, сука, ему сказала! Глава семьдесят восьмая 
На пятьдесят третий день детокса я сломалась и позвонила матери.
Интересно, есть ли какое-то особое значение у числа 53? Я погуглила «53 еврейское число значение» и ничего не нашла, только информацию о числе 36:
«Число 36 святое, потому что равно удвоенному числу 18. В еврейской нумерологии число 18 означает „хая“, что значит „жизнь“. Число 36 святое, потому что равно двум жизням».
Класс. Так, может быть, Бог хотел, чтобы я матери позвонила в 36 дней?
Телефон у матери звонил, пока не включилась ее голосовая почта. На Восточном побережье была глубокая ночь, и я знала, что мать будет спать. Я ей не сказала, что меня сегодня уволили. Не сказала, что у меня сердце разбито. И про детокс тоже говорить не стала. Сказала просто:
– Привет, это дочь. Звоню просто сказать привет. Буду завтра в доступе.
И повесила трубку.
Потом заплакала. Больше всего на свете, больше чем когда-либо мне хотелось тотального объятия, объятия бесконечной матери, абсолютной, божественной. Мне хотелось утерять собственные острые края, слиться с женщиной, войти в зародышевый мешок и в нем истаять. Я хотела любви бездонной, безусловной, с нулевыми последствиями. Хотела бесконечный йогурт, мистический материнский йогурт, и чтоб его было немереные количества и абсолютно без вреда для меня.
Но бесконечного не бывает на свете, у каждой чашки есть дно. Мы с Мириам свою исчерпали. Определенно закончилось мое время во чреве, резко и сурово, в холодной больнице, под ярким светом, в паре чужих рук, в парящем сознании. Женщина, носившая меня в себе девять месяцев, стала чужой. И даже у женщин, чьи матери любят их без всяких условий, любовь тоже исчерпывается до дна.
Но я все еще ее хотела. Я хотела любви, не зависящей ни от чего конечного. Все всегда говорили, что ты сама должна ее себе дать. Само-любие, само-любовь. Что это вообще значит?
Доктор Маджуб все время повторяла: «Будьте себе матерью, родительницей будьте себе».
Это казалось невозможным. Я понятия не имела, как быть мамочкой, тем более – матерью самой себе. Да, но дочерью? Вдруг окажется возможно мне быть самой себе дочерью?
Это казалось осуществимее. Я подумала, не содержит ли вселенная в своей кругообразности и мою дочернюю суть. Может быть, я и существую в ней все время, и все время как дочь, только надо меня разбудить в этом качестве. Если я не могу быть собственной матерью – по крайней мере, такой, какую имеет смысл иметь, – может быть, я смогу быть собственной дочерью?
– Доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька, – услышала я свой голос примерно откуда-то из гортани, чуть пониже адамова яблока.
– Доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька, – повторила я и почувствовала, как обняла себя руками.
Потом села на деревянный пол и стала себя укачивать. Потом передвинулась на диван, потому что там мягче, и стала укачивать себя там.
– Доченька, прости меня, – говорила я со слезами на глазах. – Прости, что из-за меня чувствовала, будто я тебя бросила.
– Ничего, мать, ничего, – отвечала я. – Ты же всегда была здесь, просто я не знала, как тебя найти.
Я слышала, как сама с собой разговариваю, и думала, не поехала ли у меня наконец крыша.
– Доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька, – говорила я.
– Да, мама, – отвечала я. – Обещай мне, что никогда больше не исчезнешь. Убеди меня, чтобы я всегда знала: ты здесь, со мной. Покажи мне, как делить с тобой радость, покажи, что тебе приятно будет делить ее со мной.
– Доченька моя! – сказала я. – Ты забудешь, что я здесь. Так свойственно это человеку – забывать. Но ты снова найдешь путь ко мне, потому что я всегда здесь. И мир будет ранить тебя снова и снова. И ты сама себя будешь ранить снова и снова. И когда это случится, ты вспомнишь меня снова и снова. И ты рухнешь на колени, ты обнимешь себя, и снова и снова станешь ты собственной дочерью.
  
Глава семьдесят девятая 
 
Мириам я потом видела еще один раз – через три года. Шла я по Фэрфакс, ела мороженое – мятное шоколадное, без топинга, – и тут увидела, как она идет ко мне. Перед собой она толкала широкую коляску с двумя младенцами – похоже, двойняшками. Волосы у нее были убраны под берет.
«Это не она, – подумалось мне. – У тебя глюки».
Но мы сходились ближе, и я поняла, что никто другой это не может быть. Я узнала точное созвездие родинок у нее на шее – то же самое. Я отлично их знала – сперва по себе, потом по ней. Я всегда буду их знать.
Мириам, конечно, тоже меня узнала. Наши глаза встретились, мы смотрели друг на друга пристально. И я почувствовала, что у меня наворачиваются слезы. А потом у меня губы изогнулись в улыбке, и Мириам тоже улыбнулась мне. И кивнула мне – не как человеку, которого когда-то знала, а как дружелюбному прохожему, который уставился с восхищением на нее и на детей. Останавливаться ни я, ни она не стали.
Я подумала, сохранила ли Мириам ту глиняную фигурку или выбросила прочь. Интересно мне было, за кого она вышла и не родители ли ей быстро подыскали пару из-за того, что случилось. Но что-то подсказало мне: не та это часть истории, которую мне положено знать. Скорее всего, мне полагалось лишь узнать, что у нее двое младенцев и она счастлива быть им матерью независимо от того, любит она или не любит мужчину, с которым живет.
День был теплым для осеннего, даже в Лос-Анджелесе. У меня приближались концерты на Восточном побережье, и мать собиралась в Нью-Йорк смотреть мое выступление. Мои волосы, так и не отросшие, ей не нравились, но насчет моего веса она не шумела. Я ей велела оставить все материнские шутки на эту тему.
После Мириам я встречалась с одним мужчиной и одной женщиной. Мужчина был комик, а женщина – священник унитарианской церкви в Пасадене. Об обоих я матери рассказала. Она огорчилась, что с мужчиной не вышло всерьез.
  
В ту ночь ко мне во сне явился рабби Йехуда-Лива бен Бецалель. Я его три года не видела, и я ему сказала, что до сих пор не всегда знаю, что на самом деле, а что нет. Он мне ответил, что слово голем по-английски означает «бесформенная масса». Но на иврите то же слово значит «недоделанная субстанция».