Вскормленная

Видимо, Мириам меня ждала. Я не успела постучать, как она открыла дверь и затащила меня внутрь. Я оказалась почетной гостьей. Большую часть своих родственников Мириам выстроила при входе. Эйтану было пятнадцать, Ною – девять, но пейсы были у обоих. У отца тоже, но неожиданно для меня было, что у него нет бороды. Я протянула ему руку для пожатия, но он не шевельнулся. Я вспомнила, что он не имеет права до меня дотрагиваться. У Мириам была сестра Аяла, на три года ее младше, она, как мне было сказано, наверху. Еще за юбку Мириам цеплялась совсем маленькая малышка.
  
– Какая милая! – сказала я про нее.
– Это мальчик! – шепнула Мириам. – Его зовут Эзра.
– Ой! – смутилась я. – Простите.
– Да нет, все нормально, – сказала мать Мириам, улыбаясь. – Мы их не стрижем до трех лет.
Мне понравилось, что миссис Швебель меня не осуждает и тем показывает, что ошибка вполне простительная. Она была очень похожа на Мириам. Они примерно одинаково круглые: большой живот, крупная задница, пухлость под подбородком. Мать совершенно не накрашена, но куда более стильная, чем я себе представляла. На ней симпатичное длинное черное платье и красные туфли, судя по виду, вполне могут быть от «Гуччи». Парик красный, как волосы Риты Хейворд, до плеч, с боковым пробором.
– Мы здесь живем с моих двух лет, – объяснила Мириам, показывая мне дом – большой, но несколько запущенный.
– А, – отреагировала я. – А где ты родилась?
– В Монси, – сказала она, вводя меня в гостиную. – В штате Нью-Йорк. Мы сюда переехали, чтобы отец тут занялся недвижимостью вместе с дядей Леви.
Гостиная была обставлена в стиле сериала шестидесятых «Флинстоуны» – мебель и покрытие пола цвета авокадо, камин из имитации камня – такой же имитацией отделаны наружные стены моего многоквартирного дома. Но эта комната была набита набравшимся будто за сто лет хламом – три шофара, две меноры, напольные часы, ходики с кукушкой, сломанная аркадная игра «Пэкмэн», коллекция статуэток раввинов, – а моя квартира недавно отремонтирована, покрашена белым и существует в безвременном вакууме великого Ничто. У меня только белая икеевская кровать, белый икеевский ночной столик, черная икеевская софа – и все. Я думала было купить дорожку, но не могла себя заставить. Такое чувство, что завести себе дорожку – значит, признать, что я существую на этой планете в большей степени, чем мне на самом деле этого хочется.
– А когда твоя семья занялась йогуртом?
– Позже. Мне было двенадцать, когда они этим занялись.
– Угу.
– Это на самом деле мамина была идея, – говорит она, ведя меня в столовую, которая была старше и имела более старинный вид, чем гостиная. – Если бы мы остались в Монси, она бы вряд ли вообще ее высказала. Там женщины не работают на самом-то деле, и уж им точно не полагается иметь идеи в том, что касается бизнеса. А мои родители оба из ультра-ультра-ортодоксальных семей. Вот дядя Леви – тот вообще еле соблюдает. Он младший брат моего отца. Бросил йешиву, чтобы сюда переехать и жениться на израильтянке. У них всего двое детей – они реформисты или что-то вроде того.
– Кто там реформист? – спросила молодая женщина, входя в столовую. Она красива, у нее темные волосы, скользкие и блестящие, и глаза почти черные. Лодыжки над шлепанцами тонкие, и лицо как у лани.
– Дядя Леви, – ответила Мириам.
– Они консервадоксы.
– А, да, – согласилась Мириам. – Консервадоксы, точно. Рэйчел, это моя сестра Аяла.
– Привет! – сказала я.
Аяла приподняла руку, вроде как в приветствии, но не сказала ни слова. Мне она сразу не понравилась, и я обрадовалась, когда она вышла из комнаты так же быстро, как вошла. Ее красота – напоминание о внешнем мире, о том типе, который я считала когда-то самым ценным. Лучше бы ее тут вообще не было.
Кухня оказалась отделана деревянными панелями в стиле шестидесятых – линолеум на полу, желтые кухонные столы, а стены все сплошь уставлены и увешаны дубовыми шкафчиками.
– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросила я у миссис Швебель.
– Ништ, – ответила она. – Все уже сделано.
Ной и Эзра сидели за маленьким кухонным столиком с коробкой медовых булочек «литтл дебби».
– Если хотите их открывать, то открывайте сейчас, – сказала им миссис Швебель. – Чтобы после заката никто обертками не шелестел!
И обернулась ко мне:
– Развернуть обертку – это считается работой. Значит, когда наступает вечер – все. Открывать уже нельзя, останешься без булочек.
Миссис Швебель отвернулась к плите, а Ной и Эзра стали вытаскивать булочки и снимать с них обертки.
– Сколько вы там открываете? – спросила она притворно-сердито, все так же не оборачиваясь. – Будете так копаться, нам шабес-гой понадобится.
– Мама, мы их все съедим! – ответил Эзра.
От слова «мама» меня пронизывает укол тоски, одиночества. Нет, я не к своей матери хочу, которая уж точно не «мама». Мне другая мама нужна, вымышленная. Вот интересно, какая должна быть мама, о которой я мечтаю? Как миссис Швебель? Как Ана? Если бы можно было создать маму, которую я хочу, то даже непонятно, какая она была бы. Мое желание, чтобы была мама – это реакция на то, что ее никогда не было. Мне даже непонятно, как думать о маме как о некоторой сущности. В своих фантазиях я собирала кусочки – фрагменты от женщин, с которыми сводила меня жизнь. И никогда не строила маму с нуля.
– Мы им поможем, – сказала Мириам, взяв одну булочку и откусив от нее.
– Так, – заметила миссис Швебель. – Я так понимаю, ты не начнешь свою диету в этот шаббат.
Голос у миссис Швебель шутливый, не суровый, не обвинительный. Но у меня от ее слов что-то оборвалось внутри, сердце забилось от желания оградить Мириам от слова «диета» или это слово от Мириам, чтобы оно ее не запачкало.
– Как раз начну, – возразила Мириам, небрежно отхватывая еще кусок булки. – Пирожная диета. Очень модно сейчас, очень популярно.
– Правда пирожная диета? – спросила миссис Швебель.
– Угу. – Мириам вдумчиво жевала. – Медовые булочки, рулеты, брауни, капкейки, фруктовые пироги. Но не жевательные конфетки.
– А почему не они? – заинтересовалась я.
– Некошерные потому что.
– Ты хотя бы для Рэйчел немного оставь, – сказала миссис Швебель. – Она такая милая и стройная.
Мириам протянула мне половину булочки, и я ее взяла, хотя и чувствовала себя предателем. Мы между собой никогда не говорили о весе. И мне не понравилось, что ее сравнивают со мной и вообще с кем-либо.
Но миссис Швебель подошла к дочери и поцеловала ее в щеку:
– У меня все дети красивые.
– Открой рот, – попросила Мириам и поднесла ей к губам последний кусок булочки.
– Мммм, – сказала миссис Швебель. – Отличная эта пирожная диета.
Мистер Швебель уже сидел за столом. Он был в ермолке, из кармана у него висели цицит. Мистер Швебель мне улыбнулся, слегка кивнул, но не сказал ни слова, только смотрел слегка улыбающимися глазами, как все рассаживались вокруг стола. Видимо, он во всем полагался на миссис Швебель. Когда все расселись, он открыл молитвенник, но миссис Швебель послала его в кухню – принести недостающие соль и перец. Когда он вернулся, она его послала за другой парой свечей – эта ее почему-то не устраивала.
– Быстрей, – напомнила она. – Закат через семь минут.
Когда наконец миссис Швебель все устраивало, она подала было сигнал, что можно начинать, но остановилась и повернулась к Мириам:
– Ох ты ж! Совсем забыла. Мириам, пока солнце не зашло, быстро с Рэйчел вниз и включите свет в цоколе. – И потом мне: – Он там по таймеру и в одиннадцать вечера погаснет сам. Но надо, чтобы вам хватило света сегодня переодеться в пижамы и устроиться.
  
– Ой, – смутилась я. – Я же не собиралась ночевать…
– Она не остается? – спросила у Мириам миссис Швебель.
– Конечно, остаешься, – ответила Мириам. – Как это ты собираешься нализаться и потом вести машину?
Ее мать засмеялась, но несогласия с дочерью не проявила.