Вскормленная

– Смотреть твое выступление?
– Нет, просто там оказался. Но сказал, что мой номер ему понравился.
– Правда?
– Ага. А потом пригласил меня на ужин. Но я не пошла.
– Молодец, – отвечает Ана, споласкивая руки под краном. – Ты будешь единственной женщиной по эту сторону от дороги 405, с которой он не спит.
Я так понимаю, это было задумано как комплимент. Она имела в виду, что я сильная, резкая, меня так просто не обдурить. Но в чем-то это звучало не как похвала. Напоминание, что ничего во мне нет особенного. Она говорит, что он со всеми заигрывает, и я не должна считать себя таким уж призом из-за того, что он обратил на меня внимания.
  
Я как-то ждала от нее большего признания. Хотелось услышать: «Конечно, он на тебя запал. Куда ж он денется, красивая моя доченька. Стройная и красивая дочь моя. Моя забавная, худощавая, красивая умная и талантливая дочь».
– Я не думаю, что он попытался бы как-то в мою сторону, – сказала я. – Он же знает, что если я буду мутить с клиентом, то огребу.
Сейчас я уже пыталась изменить интонацию эпизода, от хвастливой до скептической, будто говоря: «Я всю дорогу знала, что меня он не хочет».
– Не понимаю, с чего вообще так с ним носятся, – продолжала я. – Он даже не настолько красив.
– Ну нет, красив он вполне, – возразила Ана, закрывая кран. – По крайней мере, пока не заговорит.
  
Глава тридцать вторая 
 
В перерыв на ланч я пошла в «Йо!Гуд» посмотреть, не работает ли сегодня Мириам. Конечно, никакого йогурта я бы сейчас съесть не могла, да и вообще никакой еды. А значит, поняла я, иду я только ее увидеть.
– Привет! – сказала она. – Я уже гадала, увижу ли я тебя снова.
– Привет! – ответила я и улыбнулась до ушей.
– Сделать тебе что-нибудь особенное?
– Нет. Я просто пришла повидаться.
– А!
Мариам улыбнулась в ответ и стала похлопывать по прилавку пластиковой ложкой.
То ли это было нервное движение, то ли она выстукивала какой-то победительный ритм: «Та-та-та-та! Я рада, что ты пришла увидеть меня, Рэйчел! И я вот этим стаккато о том сигнализирую!»
А что это значит – «рада»? Такой есть широкий спектр разных «рада», от платонического интереса и до любовной истерики. Я когда-нибудь прочту истинный тембр ее радости, пойму источник, из которого она исходит? То ли это «Ты отличная девчонка, Рэйчел», то ли, дай бог, «Как же я тебя хочу!» Кажется, сдохну, если в ближайшее время это не выясню. Про себя я знала, что хочу быть рядом с ней – очень хочу. Что хочу попробовать на вкус все ее родинки: и карамельную на щеке, и шоколадную каплю на адамовом яблоке, и две капельки молочного шоколада слева.
– А что это за мелодия?
– Какая?
– Ну вот, ложечкой стучишь.
– А!
Она и не замечала, что стучит. Сейчас она положила ложечку на прилавок, потом передумала и бросила в мусор. В магазине никого, только мы вдвоем.
– Я б покурила, – сказала она. – Пойдем подымим?
Я кивнула.
Мириам прикурила, прищуриваясь от солнца. Я ей протянула свои темные очки, она взяла. «Рэй-бенс», стиля «Блю бразерс», и на ней они выглядят смешно. Будто она из свадебного оркестра.
Протянув мне зажженную сигарету, Мириам прикурила для себя и глубоко затянулась, а когда выдохнула, казалось, будто она мертвые петли дымом вычерчивает. Они красивы, на самом-то деле – цепочка идеальных кругов в лучах солнца.
– Кольца выдуваешь? – спросила я.
– Что?
– Дымовые кольца.
Подняв руку, я ткнула пальцем в середину одного кольца, но стоило мне прикоснуться, и кольцо расползлось ленивым облаком. Мириам засмеялась из-за очков. Они были слишком для нее угловатые, и я стала думать, какие бы смотрелись лучше. Вот круглые, скажем, с зеркальными стеклами. Они были бы ей к лицу и придавали богемный вид: Мириам как Мама Гасс, или Мириам как богиня каньона. А могла бы и ностальгию ранних шестидесятых – Голливудский улей: Мириам с оправой «кошачий глаз» – белой, или в клеточку, или вишнево-красной. И я решила, что обязательно ей куплю пару и принесу в подарок. Пусть тогда курит на солнце, когда хочет, и стильно будет.
Мне ей всякого рода подарков хотелось накупить. Я притворялась, будто моя щедрость растет из благодарности, из нежности, но на самом деле в моем желании дарить была мотивация и поглубже. Мне хотелось ее «усовершенствовать» как проект, сделать ее моднее. Тут моей доброй воли было столько же, сколько и страха.
Жители ЛА всегда рекомендуют не столько для реципиента, сколько для себя самих. Они навязчиво советуют фильмы, сериалы с «Нетфликса», будто их ассоциация с каким-то СМИ пропитала их сексапилом, интеллектом и неодолимыми капризами. Когда я чувствую, что на меня давят рекомендацией, я просто вру, что уже видела: только так мне удается избежать пересказа сюжета. Неужели всем нравится все? Ведь столько есть плохого искусства. Я предпочитаю работу уже умерших. По крайней мере, их в «Твиттере» нет.
Но в своем желании курировать Мириам я стала таким же навязчивым рекомендателем. Мне хотелось показать миру, как она красива, представить другой тип красоты и вот самим этим действием частично завладеть ею. Я чувствовала, что если мир примет Мириам, я что-то в себе залечу, что-то исправлю в жизни юной Рэйчел. Но я не верила, что миру хватит ума постичь ее красоту, и потому подслащала блюдо небольшими эстетическими улучшениями.
– Я знаю, что ты шаббат никак не отмечаешь, – сказала она. – Приезжай сегодня к нам на ужин. Настоятельно прошу, тебе понравится.
Она хочет меня представить своим родным? Это казалось очень интимным и несколько слишком быстро. Или это в ней избыток платонической дружбы, добрая и великодушная натура и без всякой влюбленности? Она совершает мицву: протягивает руку помощи сестре-еврейке, у которой тут нет родных. Внутрисемитское сочувствие, декорум диаспоры. Правильный поступок, иначе говоря.
– Не могу, – ответила я.
– Почему вдруг?
– А, ладно, – сказала я. – Могу.
– Изумительно!
Она невыносимо мила, когда докуривает сигарету, затаптывает окурок и хлопком сцепляет ладони, будто говоря: «Вот так!» И в момент хлопка левая рука бросает тень на ладонь правой, и тень эта овальная. Выглядит как глаз.
И на миг мне действительно подумалось: а не глаз ли это у нее на правой ладони? Глаз мне подмигнул, я захлопала глазами в ответ – и видение пропало. Глава тридцать третья 
Я понятия не имела, что нужно надевать на шаббат. Не хотелось, чтобы родные Мириам подумали, будто я отношусь к ним без почтения, поэтому я ушла с работы раньше, заскочила в «Сакс оф фифс» и купила там длинное черное хлопчатобумажное платье, застегивающееся у запястий и доходящее до лодыжек. В смысле культуры я всегда ощущала себя еврейкой, хотя и не религиозна. Но сейчас при моем незнании обычаев ортодоксов я чувствовала себя голимым англосаксом. В чем-то мне это ощущение нравилось: подтянутая, владеющая собой.
Заехала в «Шварц бейкери» и купила коричное кольцо, потом припарковалась и остаток пути до дома Мириам на Формозе прошла пешком. Не надо им знать, что я в шаббат вела машину: я знаю, что это считается работой. Хотя солнце еще не зашло. Что-то есть приятное в том, когда тебя вынуждают все сделать до заката, по уважительной причине выйти из жизненной суеты. Вроде как высшая власть дает тебе записку для учителя.
Это был типичный большой двухэтажный лос-анджелесский дом на маленьком участке, сляпанный из разных материалов. Судя по виду, его построили перед сороковыми, сделали реновацию в шестидесятых и с восьмидесятых забросили. Из штукатурки и кирпича, и сайдинга, и камня, с отделкой кованого железа – что-то покрашено черным, что-то белым. Рядом с входной дверью висела, естественно, мезуза, а на двери – вырезанное изображение совы, говорящей слово «швебель». Вот, значит, как ее фамилия. Мириам Швебель.
  
Доносился запах жареного, какого-то мяса, и я тут же подумала: Прочь отсюда, беги! Ощущение интимности, запах чужой семейной жизни, были ужасающими.