Вскормленная
– Привет! – окликнула меня Мириам.
Все еще звенели дверные колокольчики. Я поняла, что стою на земле. А там, где была хала, стояла Мириам. Ее лицо блестело от пота, как грани призмы, будто она сама была медом обмазана. И мне стало радостно ее видеть.
– Против моего йогурта устоять не можешь? – спросила она.
– Ага, – улыбнулась я во весь рот. – Не могу.
– Я тебе сейчас еще лучше сделаю, – пообещала она. – Как ты думаешь, для «объедения» уже созрела?
– Давай попробуем.
Я смотрю, как она озирает свое царство йогурта. Несколько раз облизывает губу, и каждый раз, как она это делает, что-то такое по мне проходит, и это «что-то» больше, чем просто покой от ее присутствия, больше, чем радость от видения халы. Это – желание. У меня желание прижаться ртом к ее рту, присосаться к нижней губе, привлечь ее к себе, тело к телу, втянуть в себя аромат ее шеи и запомнить, как она пахнет, ощутить животом этот большой живот, поизвиваться вместе с нею, потереться об нее.
«Твою ж мать, – подумала я. – Как мне нравится эта девушка». Глава двадцать первая
За свою жизнь спала я только с двумя женщинами. Первая была Зоя – знакомая по театральному факультету в колледже, на втором курсе.
К моменту выпуска она перетрахала всех студенток факультета, и моя очередь настала в вечер подбора актеров на чеховский «Вишневый сад». Я волновалась. Фантазии о женщинах у меня всегда бывали, я даже думала, что я бисексуальна, если вообще не лесбиянка. Всегда мне больше нравилась мастурбация, чем секс с мужчинами.
Зоя ходила в мальчишеской кепке поверх белокурого боба. Я помню, как она снимала эту кепку с себя и надевала на меня, ощущение было, будто я важничаю. Мне нравилось, как пахнет ее шея, когда я ее целую – мускусный аромат. Но когда мы пришли к ней домой, мне это слишком быстро наскучило. Кожа у нее была какая-то резиноватая. Сама она была тощее меня, и ее бедро в меня все время тыкалось костью. Вульва у нее на вкус была не такова, как я надеялась. Я думала, вкус будет мшистый, сырный, океанический, быть может. А она была терпкая, даже горькая, как кумкват. Я старалась не засовывать язык глубоко и держалась возле клитора. Сработала отлично – два раза довела ее до оргазма, по-настоящему, потому что я чувствовала, как у нее мышцы сокращаются, когда она кончает.
Когда она взялась за меня, я уже готова была ехать домой и съесть девять претцелей, которые я себе отсчитываю каждый вечер. Зоя честно пыталась меня довести, а я честно продолжала думать про свои претцели. В конце концов я просимулировала – притворилась, будто кончаю ей в лицо, как она мне в лицо кончала, – сознательно сжав мышцы влагалища, чтобы она думала, будто все случилось. Я есть хотела.
На третий год учебы я почти полсеместра гонялась за женщиной по имени Кейт в состоянии полной влюбленности. Кейт была активисткой выступлений в кампусе, и я таскалась за ней на протесты против изменения климата и на симпозиумы по сознательному капитализму. Брала на себя роль следящего за регламентом на заседаниях альянса ЛГБТК, устраивала концерт арабских танцев, спонсируемых «Студентами за свободную Палестину», помогала реализовывать в кафетерии видеоинсталляции под названием «На летнее время: сеансы укрепления», направленные на «исследование связей между эмоциональной травмой, синестезией и тиранией айфона».
Я так целеустремленно преследовала «идею Кейт», что реальная Кейт с идеей никак не могла сравниться. Когда я впервые сняла с нее лифчик, выяснилось, что сиськи у нас совершенно одинаковые. С ума сойти! Ну действительно как копии друг друга: размером примерно с большой мандарин, маленькая красная ареола и большой сосок, похожий на желейную конфету. Когда я ее пощипывала и присасывала, мне казалось, что я с собой это делаю. А я не настолько себе нравлюсь, чтобы собственные сиськи сосать.
Кейт чувствовала мою сдержанность и потому липла все больше и больше. Чем меньше я ей писала, тем больше получала смайликов в виде сердечка и сообщений «ты в порядке?». Это было как если тебя какая-то часть твоей личности душит – потребность в признании, подтверждении, которую я так презираю. Еще одна я? Вот уж что мне меньше всего нужно!
Я снова стала встречаться с мужчинами – когда я бывала с ними, то обычно представляла себе женщин. Так было легче. Если фактическое ощущение от близости женщины получается не так хорошо, как в моих фантазиях, зачем мне тогда давать себе труд объявлять себя бисексуальной, пансексуальной или какая я там еще? Натан мне отлизывал по целых полчаса на заднем сиденье своей «Киа Сорренто», а я тогда представляла себе Кейт, только с другими сиськами и третирующую меня, пока не кончу. Получается так, что пока у меня с человеком секса нет, я от близости с ним кончаю. А как только на меня обратят внимание, так все.
Глава двадцать вторая
«Мятное объедение» оказалось фантазией из Конфетной Страны, построенной на фундаменте из шоколадного йогурта с пенными гребнями перечной мяты вдоль границы. Мириам снова положила сверху горячую помадку, натыкала в нее мятных драже в шоколаде, сбрызнула сверху шоколадной крошкой и завершила строительство сиропом из маршмеллоу. Такое могла бы устроить Волшебная Фея Зимы, если бы имела счастье работать в «Йо!Гуд».
Пока я ела, у меня голова кружилась от радости, как у ребенка. И чувствовала я себя ребенком гораздо больше, чем в те годы, когда им была. Все мое детство смысл общения с другими детьми был в том, чтобы ходить к ним в гости и пытаться попробовать их вредную еду. Чаще всего это сопровождалось стыдом: другие девочки были худее меня или меньше думали о еде. Эми Дикштейн меня подкупала разной едой, чтобы мы играли вместе в «выпускной бал». Она говорила, что на каждом таком балу подают «закуски». И обещала, что будет что-нибудь очень вкусное, но сперва надо проделать все прочее, что на выпускном балу бывает. Обещала картофельные чипсы, яблочные пирожки.
Я у нее была девочкой, она была мальчиком. Меня это устраивало. Мы танцевали у нее в комнате, она мне говорила, что я очень хорошенькая. Спрашивала, нравится ли мне вечер. Потом был момент «после бала», когда она меня укладывала на свою кровать и осторожно отводила волосы мне с шеи. Это было приятно, реально приятно. А потом она клала между своими и моими губами туалетную бумагу, ложилась на меня и через эту бумагу целовала. Один раз поцеловала меня без бумаги, и это было хорошо и мягко. Иногда она на мне шевелилась или терлась лобком о мой лобок. А так как, говорила она, я девушка, то от меня не требуется шевелиться.
Мне была приятны эта ласка и это внимание. Но что меня реально заводило, так это предвкушение всей этой запрещенной еды! И пока Эми меня целовала и об меня терлась, мне думалось: «яблочный пирог яблочный пирог яблочный пирог».
– Как тебе? – спрашивает Мириам.
– Объедаюсь, – отвечаю я, набирая ложечкой подтаявший йогурт и немножко помадки.
– Отлично.
– А что ты делаешь, когда с йогуртом не возишься? – спрашиваю я.
– В кино хожу, – отвечает она. – На старые фильмы.
– С подругами?
– Обычно одна.
Представляю себе ее в старинном кинотеатре, как она сидит на балконе и курит. Конечно, ни в одном кино Лос-Анджелеса курить нельзя, но так я вижу: она пускает кольца в луч проектора, прорезающий темноту кинотеатра.
А в перерывах между затяжками она запускает руку в пакет коричных конфет «ред-хотс», пряных, как ароматизированные сигареты.
– И сегодня пойду, – говорит она. – На «Шараду». Поздний сеанс, в десять вечера. Ты Одри Хепберн любишь?
Когда мне было семнадцать, на пике своего голодания, я держала у себя в комнате старый постер «Завтрака у Тиффани». Моей целью было стать такой же худой, как Одри, но как бы мало я ни ела, все равно ощущала мясо на животе, подушки на бедрах. А Одри просто вылеплена была из кости. Она голодала в детстве, во время Второй мировой в Голландии, и вот почему она такая тощая. Я знала, что это все фигня, но завидовала, что ей судьба худобу выдала даром. Голод, вызванный вторжением врага, – это героика. Ей не пришлось, чтобы стать звездой, самой себя морить голодом.