Вскормленная
«Положи в меня что-нибудь, – говорил мой желудок. – Дай мне что-то успокаивающее».
Но я не могла этому подчиниться и не стала бы. У меня сейчас нет в квартире весов. В те годы, когда было слабительное, я взвешивалась десятки раз в день: каждый раз, пописав или покакав. И если это самоистязание меня чему-то научило, так это тому, что если у тебя есть весы, ты с них слезать не будешь. Но сейчас у меня было такое чувство, будто я набрала не меньше десяти фунтов. И я решила, что ближайшие три дня буду есть только протеиновые батончики и таким образом совершенно точно учту все калории.
Чувствовала я себя омерзительно. Как будто все, что я вчера съела, булькало у меня в животе и вот сейчас начинало прокладывать себе путь в разные отсеки моего тела: в бедра, в живот, в руки и плечи. Я буду выглядеть как Мириам?
Я становлюсь как девушка из замороженного йогурта: мягкая, бесформенная, расплывающаяся?
Я подумала про доктора Маджуб и пропавшую глиняную фигурку. Не верю я ни в «Тайну», ни в реализацию видения, ни в креативную визуализацию, ни в любую другую лос-анджелесскую чушь. И все-таки интересно, возможно ли, что я как-то эту женщину зацепила «Тайной»?
В этот вечер я гуглила «кукла вуду». В результате оказалась на чьей-то странице самоделок, где выставлен был ряд уродливых, похожих на пряничных человечков набивных кукол: говорилось, что сделаны вручную в Бруклине. Погуглила «еврейская кукла вуду» – и попала на статью об антисемитизме в Турции. Набрала «еврейский Франкенштейн» и прочла биографию Мела Брукса. Тогда стала гуглить «Еврейский монстр».
Голем (/’go l m/ GOH-ləm; ивр: םלוג анимированное антропоморфное существо из еврейского фольклора, созданное магическим образом из неживой материи, обычно глины или земли. Слово «голем» имеет огромное количество значений и может быть использовано как метафора того смысла, который ищет в своей жизни его создатель.
Ну, что я не искала смысл своей жизни в замороженном йогурте, вряд ли приходится сомневаться. Стала читать дальше:
Самый знаменитый голем, как считается, был создан Йехудой-Лива бен Бецалелем, пражским раввином конца шестнадцатого века. Он создал голема для защиты евреев от нападений антисемитов. Некоторые считают, что этот голем действительно существовал, другие говорят, что это символ, и означает он духовное пробуждение.
На одной картинке голем был похож на Кинг-Конга, на другой выглядел как Халк: Веселый зеленый великан[12] или Андре Гигант[13]. Не было ни одной картинки, где голем был бы похож на Мириам, или на меня, или на меня в молодости, или на вылепленную мною психоделическую женщину, или на доктора Маджуб, или хотя бы на замороженный йогурт.
Погуглив «рабби Йехуда-Лива бен Бецалель», я получила портрет. Раввин был стар, борода у него была до пола. На картинке он улыбался и выглядел симпатично. Глава девятнадцатая
Говорят, что лучшее – враг хорошего, и если ты рвешься к совершенству, то хорошего просто не заметишь по дороге. Я с этим не согласна. Я хорошего не люблю. Просто хорошее – значит, посредственное. А я хочу выйти за пределы посредственности. Я хочу быть исключением. Быть средних размеров я не желаю, я хочу быть идеальной. А идеальной в данном случае – значит, иметь меньшую массу.
Но введение режима протеиновых батончиков оказалось не так легко выполнить, как раньше. У меня было ощущение, будто я прохожу через стадии горя. Утром была боль от пустоты в желудке. Как будто я растянула живот изнутри до размеров стадиона и сейчас сдохну, если места на трибунах не заполнятся. Дальше приходит решительность: я чувствую себя атлетом, прущим против течения к обеденному батончику, и подстегивает меня ненависть к себе. После обеда снова начинается голод, потом изнеможение. Часы между батончиками тянутся бесконечно. На фитнесе мне кажется, что я сейчас упаду. Ночью лежу без сна, мне грезятся овощи, томатный сок, огурчики, соль – что угодно, только не приторная основа батончиков.
Проходит два дня, и я возвращаюсь в «Сабвей», ощутить, как салат меня ласкает своими овощами. Потом медленно, по солнышку иду обратно в офис и решаю, что кое-что было правдой. Решаю, что любовь – это когда во рту у тебя еда, от которой, как ты точно знаешь, не потолстеть. Похоть – это когда во рту еда, от которой ты потолстеешь. Страх – день после того, как у тебя во рту была еда, от которой жиреют. Страх – это когда ты съела все отведенные на это время калории и чувствуешь, что осталась голодной. Страх – это когда ты сомневаешься, что удержишься в предписанном режиме.
Подойдя к двери офиса, я замерла: за метр от нее стояла припаркованная машина моей матери. Я ее тут же узнала: белый «Вольво» с нью-джерсийскими номерами. Через всю страну приехала меня искать.
– Только не это! – простонала я.
Но это не была машина матери. Она принадлежала какому-то типу, похожему на Джея Лено[14]. Он сидел на переднем сиденье, курил вейп. Мне пришла мысль, что мать как-то преобразилась в курящего Джея Лено, или что этот тип у нее украл машину. Проверила пассажирскую дверь: на машине матери там вмятина, а на этой вмятины нет. Возник порыв постучать ему в стекло, поговорить с ним, как будто похожие машины как-то людей связывают. Нас с ним.
Я вспомнила, как иногда смотрела на спящую мать, какой у нее невинный вид, когда руки сложены под щеку. В этот момент я представляла себе ее девочкой и чувствовала, что нет за ней никакой вины – просто вереница страхов и чувств, передаваемая из поколения в поколение. В такие моменты я думала: «Ее можно научить, как лучше любить тебя, просто любя ее». Но любить человека, когда он спит, проще.
Я шагнула к двери офиса и обернулась еще раз на Джея Лено. Он орал на кого-то в телефон, сердито отфыркиваясь и окружая себя облаками пара – лос-анджелесский призрак. Я взялась было за ручку двери… потом повернулась и пошла в «Йо!Гуд».
Глава двадцатая
Когда я открыла дверь йогуртной, зазвенели колокольчики, а мне показалось, что я теряю сознание. К этим легким головокружениям я привыкла – это была цена за ограничение калорий. Иногда мне это даже нравилось: свидетельствовало, что мое поведение дает нужный результат. Могла быть и физическая эйфория, от реальных ощущений, когда я сдалась и согласилась просто сюда пойти. Иногда вертящиеся звезды не так легко останавливались, и я боялась, что ослепла. Но сегодня зрение прояснилось быстро (или так я решила), только увидела я, когда искры рассосались, одну вещь, которую проецировало наружу мое внутреннее зрение.
Это была огромная извитая хала[15]. Большой каравай, выше и намного шире меня: семь футов в высоту и четыре в длину, гигант. Хала-голем. Простая была хала, без изюма, а края ее переливались, блестя медом. Лица у нее не было, но я чувствовала, будто она мне улыбается, и каждая блестящая прядь косы сама была как бы улыбкой. Хала подергивалась и вихлялась туда-сюда, будто заманивая меня с ней танцевать.
Я видела, как делаю шаг к хале, будто желая принять приглашение на танец. Мне хотелось обнять весь каравай, погрузиться лицом в глазированную корку, вонзиться головой в эту яично-тестную серединку.
Но кроме халы, как бы ни была она волшебна, в магазине меня ждало нечто даже еще лучшее. Чем ближе подходила я к этому пахнущему медом телу, тем больше теряла вес. Как будто хала была какой-то луной, расстраивающей у меня чувство гравитации. Я видела, как поднимаюсь в воздух, левитирую, вращаюсь в стороны, потом через голову, вверх ногами, лечу над красивой макушкой каравая, просто спутником на орбите вокруг халы. Я была небесной, мистической деталью волшебной картины, как у Шагала, где парят люди друг над другом в величественном танце, только танцевала я не с человеком, а с караваем.