Зимние странники

– Хм. А помощник капитана?
Матрос показывает на Саксби.
– Понятно, – говорит Фейкенгем. – Кто из вас знает, как управлять этой посудиной?
И снова инициативу проявляет тот же немолодой матрос.
– Как тебя зовут?
– Лиссон, – отвечает матрос. – Джон Лиссон. Из Фалмута.
– Так что, Джон Лиссон из Фалмута, сумеешь доставить нас в Кале? Через Узкое море?
Помедлив в нерешительности, Лиссон кивает.
  
– Тогда приступай.
Лиссон обводит взглядом остальных матросов, словно спрашивает у них дозволения, затем по трапу поднимается на корму к румпелю. Криком отдает команду, два других матроса и кок-генуэзец кидаются ее выполнять. Когда они проходят мимо невысокого солдата, который вместе с Фейкенгемом первым ступил на каракку, тот оскаливается и рычит на них, будто пес.
– Уолтер, не убивай никого из них без острой необходимости! – кричит ему Ричард Фейкенгем. – Без матросов эта посудина сама не доплывет куда нам нужно.
Потом он поворачивается к своим людям.
– А вы привяжите-ка наше судно к этому и потом помогите подняться сюда отцу.
Один из солдат кричит что-то людям на балингере. Ему кидают канат, он ловит. Фейкенгем оглядывается, будто что-то забыл, и видит рядом с трупами сидящего Томаса и стоящую Кэтрин.
– Что здесь случилось? – осведомляется он.
Томас проглатывает комок в горле. Говорить он не в силах. Знает: если попытается, снова заплачет.
– Они выбросили за борт нашего господина, – отвечает за него Кэтрин, показывая на корму. – А потом пытались убить нас.
– И вы их убили?
Кэтрин кивает.
Фейкенгем вскидывает брови.
– И кто же вы такие? – спрашивает он. – Как вообще оказались на этом судне? Вы же не из команды, верно? – Он кивает на матросов.
– Нет, – подтверждает Кэтрин. – Мы были его слугами.
– Того, кого утопили? А кем был он?
– Его звали Роберт Дод. Он был продавцом индульгенций. Из Линкольна.
– Из Линкольна? Может, я и знал его. Мы тоже из Линкольна. Уолтер? Ты был знаком с неким Робертом Додом? Продавцом индульгенций? Из наших краев?
В ответ – раздраженное бурчание: нет, он такого не знал.
– Ладно, спрошу у отца. Хотя у него нет времени на всякие глупости. Индульгенции и прочее.
Взгляд Фейкенгема падает на полэкс великана, лежащий там, где выронил его Томас. Он нагибается, подбирая окровавленный топор.
– Твой?
Томас кивает.
– Отличное оружие, – восхищается Фейкенгем. Он начинает размахивать полэксом, проверяя его маневренность. – Отменное.
– Мы направляемся в Кентербери, – сообщает Томас, словно это все объясняет.
Фейкенгем пропускает его слова мимо ушей.
– Запросто без глаза оставит, – говорит солдат, которого он назвал Уолтером. Тот, внезапно появившись рядом с Фейкенгемом, внимательно смотрит на Томаса. Хмурится, потирая щетинистый подбородок. Потом медленно окидывает взглядом Кэтрин, отчего ей становится не по себе. Что-то в ней ему не нравится.
– Уолтер, избавься, пожалуйста, от этих, – просит Фейкенгем, показывая на трупы. – Всех за борт. И еще проследи, чтоб здесь немного прибрались. И займемся делами. Нам нужно добраться до Кале, не привлекая к себе внимания.
Уолтер опускается на корточки подле мертвых моряков и принимается шарить в их одежде. Что-то тихо бормочет себе под нос, разочарованно фыркает. Прикарманивает несколько монет, которые находит в кошельке, висящем на шее у Кобэма. Три ножа не самого лучшего качества оставляет на палубе: кому надо, возьмут. Кэтрин быстро их подбирает. С одного из моряков он снимает мешочек с деревянными четками. Томас молча наблюдает.
Он убил человека. И не одного. Конечно, он сделал это, чтобы спасти себя, спасти Кэтрин, однако в нос бьет запах крови на его руках и башмаках. Эта кровь словно пятно на его душе.
– Эй, слуга. Помоги.
Уолтер выпрямляется во весь рост, держа за ноги Саксби. Хочет, чтобы Томас взял мертвеца за плечи. Томас встает, берет Саксби за кожаную куртку и поднимает. Вдвоем они несут тело к борту.
– Мы что, даже молитву не произнесем? – спрашивает Томас. Его ужасает сама мысль, что человек, даже такой, как Саксби, отправится на небеса или в преисподнюю без благословения или заупокойной молитвы. В монастыре, когда умирает каноник или монахиня, члены общины молятся за упокой их душ три дня.
– Нет, – отрезает Уолтер, глядя на него как на дурачка.
И на том разговор окончен. Они бросают Саксби за борт. Томас смотрит, как тело плюхается в воду, а Уолтер уже зовет его, чтобы заняться другими трупами. Вдвоем они подтаскивают мертвецов к борту и швыряют в море. Мертвые, они всего лишь туши, куда более тяжелые, чем при жизни. Томас бормочет молитву, благословляя каждого в последний путь. Один из оставшихся матросов забирается по канатам на мачту и сбрасывает оттуда труп юнги. Его тело с болтающимися руками и ногами летит вниз, задевает о штаги, подпрыгивает и падает в море, вызвав небольшой всплеск.
– Совсем еще юнец, – замечает Фейкенгем, глядя ему вслед. – Жаль.
Матросы принимаются натягивать хлопающие паруса. Каракка обретает устойчивость и начинает двигаться вперед. Линия горизонта выравнивается. Еще два человека, вскарабкавшись с балингера на каракку, помогают перебраться через борт старому сэру Джону. У него красное лицо, белые как снег волосы, синюю бархатную шляпу украшает длинное серое перо. Старик одет в подбитый мехом плащ, на ногах – заляпанные грязью красивые кожаные сапоги, некогда имевшие цвет конского каштана. Ступив на палубу, он прихрамывает, словно его терзает боль.
– Проклятье, – бормочет старик. В его тусклых голубых глазах блестят слезы. Какое-то время он стоит, покачиваясь, словно знает, что следующий шаг причинит ему нестерпимую муку, и высматривает кратчайший путь до того места, где можно сесть.
– Сынок, пожалуйста, принеси мой сундук, – просит он Фейкенгема. Тот подбегает к борту и отдает распоряжение людям на балингере. Мгновением позже еще два солдата доставляют на борт каракки сундук из красной кожи, окованный медью, и ставят его у стены каюты. Один из этих солдат тучный, человека толще Томас еще не встречал, однако руки у него могучие, каждая как бритый поросенок, а грудь широкая, будто церковная дверь. Пока старик, тяжело дыша, ждет, Ричард Фейкенгем открывает сундук, достает большую красную подушку и снова его закрывает. Подушку он аккуратно кладет на сундук и помогает старику сесть на нее.
– Тебе удобно, отец? – спрашивает он.
– Спасибо, мой мальчик, – благодарит сэр Джон. – Спасибо. И что бы я делал без тебя, м-м?
Устроившись на сундуке, старший Фейкенгем поправляет шляпу и бросает взгляд вокруг.
– Неплохой кораблик, – одобрительно произносит он. – Молодой Уорик будет доволен.
Его взгляд падает на стоящих неподалеку Томаса и Кэтрин.
– А вы кто будете?
– Сэр, мы слуги Роберта Дода, – отвечает Томас, – продавца индульгенций из Линкольна.
– Старика Дода? – Лицо старшего Фейкенгема проясняется, когда он слышит знакомое имя. Он обращает взор на сына. – Знаешь, он однажды пытался продать мне мазь от моего недуга. Я потом часто жалел, что не раскошелился, но, когда сын его умер, примерно год спустя, я подумал: ежели ему не удалось своим снадобьем из пальца святой Цецилии или лопатки еще кого-то исцелить собственного сына, вряд ли он сумел бы помочь мне.
– Вот, возьми, отец.
Ричард Фейкенгем подает старику кубок, и тот пьет, содрогаясь.
– Так где он? Мастер Дод? – спрашивает старший Фейкенгем, вытирая платком рот.
Томас рассказывает ему о том, что случилось с продавцом индульгенций.
– Утонул? Эх, бедняга.
Сэр Джон помолчал. Подняв глаза на Томаса, заскользил взглядом по его окровавленной одежде.
  
– Но вы, я вижу, так просто не сдались, м-м?
– Они убили пятерых, – сообщает молодой Фейкенгем, показывая отцу полэкс великана. – Пятерых с половиной, если учесть еще того.
Он кивает на матроса с раной в животе, который лежит в тени корабельного ограждения. Тот еще жив.