Зимние странники

И теперь в темноте мерцает свет. Чуть в стороне от тропинки, на поляне. Костер. Томас выставляет перед собой руки ладонями вверх, потом потирает их одна о другую – показывает, что видит костер. Монахиня кивает. Огонь она заметила гораздо раньше него, догадывается Томас. Они скользят меж деревьями: мягкий ковер из опавших листьев приглушает их шаги. Впереди виднеется маленький костерок, отбрасывающий круг неяркого света. Дальше в темноте фыркает то ли лошадь, то ли мул. Глаза животного то и дело сверкают: в них отражаются блики огня. Над костром на треножнике висит котелок. Томас унюхал аромат рыбной похлебки, примешивающийся к запаху древесного дыма.
  
У него засосало под ложечкой.
С тех пор как утром декан принес ему хлеб с пивом, у него крошки во рту не было. У Томаса учащается дыхание, и у его спутницы тоже, слышит он.
Однако где же хозяин всего этого богатства?
Они притаились в темноте, сидя на корточках за поваленным деревом. Монахиня теперь совсем рядом, так что их колени соприкасаются и он ощущает ее дыхание на своей щеке. Слышит стук своего сердца, а может, и ее тоже.
– Встаньте.
Мужской голос. Приказ раздается сзади. Они медленно выпрямляются во весь рост и отворачиваются от огня, глядя в темноту. Томас никого не видит.
– Выйдите на свет, – снова повелевает тот же голос. – Монах, сразу предупреждаю, в твою голову нацелена стрела. Если не бросишь свой топор, будешь пригвожден к дереву.
Томас бросает полэкс. На мгновение наступает тишина.
– Кто такие? – спрашивает незнакомец.
– Сэр, – начинает Томас, проглотив комок в горле, – мы служители Божьи и никому не желаем зла. Мы странники. Держим путь по монашеским делам.
– По монашеским делам? – с нотками изумления в голосе уточняет незнакомец, но тон его смягчается. Можно подумать, что поначалу он просто хотел их напугать.
– Да, сэр, – подтверждает Томас. – Мы члены ордена святого Гильберта Семпрингхемского.
Молчание. Затем:
– Как так получилось, что вы путешествуете вместе? Каноник и сестра из того же ордена?
Томас в темноте смотрит на свою спутницу. Сам он не знает, что на это сказать.
– Ну?
– Это долгая история, сэр, – говорит монахиня.
– Я не прочь послушать.
– Позвольте просить вас о милосердии, прежде чем мы объясним свои обстоятельства? – взывает к незнакомцу монахиня. – Мы давно ничего не ели и продрогли до костей.
Очередная пауза.
Из темноты на свет выходит высокий мужчина в утепленном плаще с глубоким капюшоном, в котором теряется его лицо. В руках он держит арбалет, но даже при столь скудном освещении Томас видит, что тетива и стрелы отсутствуют. Незнакомец боится их не меньше, чем они его. А может, и больше.
Нагнувшись, он подбирает с земли полэкс. Видно, что этот человек не молод.
– И все же, кто вы такие? Зачем идете куда-то? – Выпрямившись, он рассматривает оружие. – Босые, да еще вместе?
– Я Томас Эверингем, – представляется Томас. Лица незнакомца он по-прежнему не видит. – Каноник ордена святого Гильберта. Из монастыря в Хаверхерсте.
Он жестом показывает куда-то в темноту, решив, что приорат находится в той стороне.
– А ты, сестра?
– Я сестра Кэтрин, – отвечает монахиня. – Из того же приората.
Впервые Томас услышал ее имя. Он поворачивается к монахине. Лицо у нее суровое, взгляд настороженный, подозрительный. Она смотрит на него, и он опять отводит глаза.
– Так вы, значит, голодны? – спрашивает незнакомец.
– Умираем с голоду, сэр.
– Fabas indulcet fames. – Тихо рассмеявшись, он кладет арбалет в тень дерева. – Для голодного всякий хлеб хорош. Горшок мой невелик, пища скудна, но я готов поделиться с вами тем немногим, что у меня есть. В обмен на ваш рассказ.
Речь у него быстрая, ученая, как у приора или клириков, наведывавшихся в их монастырь. Он кладет полэкс рядом с арбалетом и дает Томасу голые ветки боярышника.
– Подкладывай по одной, брат Томас, – наставляет он. – Чтоб костер не погас. А то в этих краях уж больно сыро – еврея можно утопить.
На незнакомце сапоги с короткими голенищами, которые топорщатся вокруг его тощих ног, и, определяет Томас, никакой он не солдат, хоть и вооружен арбалетом. Покопавшись в тени дерева, тот вытаскивает на свет кожаную суму, из которой достает бутыль и парусиновый сверток, и дает Томасу небольшой ломоть хлеба. Томас ломает хлеб напополам и один кусок отдает Кэтрин. В темноте их пальцы случайно соприкасаются, и по его руке пробегает странная дрожь. Он отдергивает руку, заметив, что так же сделала и монахиня. Пока они едят, их новый знакомец открывает еще одну сумку, извлекая из нее одеяло и плащ.
– Держите, – говорит он. – От одного вашего вида замерзнуть можно.
– Благодарствую, сэр, от всего сердца. – Не переставая жевать, Томас отдает одеяло Кэтрин, а сам укутывается в плащ – тяжелый, подбитый мехом, с пуговицами, ремнем и воротником из овечьей шерсти. Такого роскошного одеяния Томас сроду не носил. Значит, их знакомец – богатый человек.
– Вы не назвали нам свое имя, сэр.
Это сказала Кэтрин. Она завернулась в одеяло по плечи, и, хотя склоняется к теплу костра, глаза ее остаются в тени.
– Я Роберт Дод из Линкольна, – представляется мужчина и, помедлив в нерешительности, добавляет: – Квестор.
– Продавец индульгенций? – уточняет Кэтрин.
– Был им, – подчеркивает Роберт Дод. Томасу не совсем понятно, что он под этим подразумевает.
– Сэр, но почему вы ночуете в лесу? – спрашивает он, наконец-то проглотив хлеб. – Вы могли бы остановиться на постоялом дворе или попросить приюта у аббата в монастыре. Там вам было бы удобнее.
Продавец индульгенций переводит взгляд с каноника на монахиню, будто что-то решая для себя. С его уст могло бы слететь сколько угодно ответов, и все до единого лживые, но в конечном итоге он честно признается:
– У меня скрофулюс [31]. Королевская напасть.
Томас и Кэтрин перестают жевать. В темноте слышно, как бьет копытами мул. Продавец индульгенций со вздохом откладывает свой кусок хлеба и стягивает с головы капюшон. Свет костра падает на его лицо. Шею мужчины от уха до ключицы покрывают пучки изъязвленных опухолевых наростов, самый крупный – размером с мелкую сливу.
– Видите? – Он снова надевает капюшон, и его лицо уходит в тень. – Посему я и вынужден чураться людей. Минувшим вечером пришел в деревню к западу отсюда, хотел купить эля. А жена пивовара приняла это за бубоны.
Он перекрестился, будто бы это могло отвратить чуму.
– Такой ор подняла. Мне повезло, что живым ноги унес, да не потерял мула и кладь. Мужчины, вероятно, были на охоте, а может, воюют где-то. За мной погнались одни только мальчишки. Бросали в меня камни, хотя у одного был лук. В общем, я воздал хвалу святому Себастьяну за то, что похож на чумного. Во всяком случае, близко подходить ко мне они побоялись.
– Так у вас ведь есть оружие, – замечает Кэтрин.
– Ну да, есть, – смеется продавец индульгенций. – Древнее и никчемное. Человек, у которого я купил его, клялся и божился, что оно принадлежало Иоанне, французской ведьме. Представляете?
Из котелка над костром начинает валить пар. Продавец индульгенций наклоняется к нему, длинными пальцами крошит сушеную рыбу и кусочки бросает в варящуюся похлебку.
– Откуда вы знаете, что вас поразила не чума? – спрашивает Кэтрин, как будто не желая отходить от этой темы.
– Будь это чума, меня давно не было бы в живых, – объясняет он. – Эти чирьи у меня уж больше года, и все набухают, растут. Они мне как давние друзья, я с ними сроднился.
  
– Болят? – спрашивает Кэтрин.
– Нет, – качает головой продавец индульгенций. – Холодные. На ощупь. Впрочем, ничего удивительного – при нынешней-то зиме.
– Мы будем молиться за вас, сэр, – обещает Томас. Кэтрин бормочет что-то неопределенное.
– Благодарствую, – отзывается он. – Спасибо вам обоим. С вашими молитвами и с Божьей помощью я найду исцеление во Франции.