Код Заражения (СИ)
В комнату вместо привычного отзвука взрывов и жужжания беспилотников ворвался наглый московский хор: какофония гудков, шум машин, отдаленный стук перфоратора, короче – симфония каменных джунглей.
Ну вот я и дома. Сколько же я тут не был? Лет пять, если не больше – а ощущение такое, словно никуда не уезжал.
Комната встретила безмолвным укором. Знакомые очертания вещей, будто свидетели детства, вытатуированные на сетчатке глаза, проступали сквозь пелену времени. Отсюда я каждый день ходил сначала в школу и боксерскую секцию, потом в институт. Первый раз подрался во дворе. Первый раз поцеловался с девчонкой в подъезде. А потом я сбежал отсюда, чтобы забыть все плохое, что, как мне казалось, с этим местом связанно.
Воспоминания нахлынули так внезапно, что губы самопроизвольно прошептали:
– Родина.
В коридоре послышался звук торопливых шагов и дверь распахнулась, впустив в комнату вихрь энергии. Мать. Невысокая, стройная, с лучистыми, как сапфиры, глазами. Подлетела, одарила мимолетным поцелуем в щеку и затараторила, словно заведенная:
– Так, герой, уже проснулся! Завтрак на столе. Живо чистить зубы, бриться, умываться! Жду на кухне, и чтоб через пять минут как штык! Мне скоро бежать, а нам еще поговорить нужно, серьезно!
– Мам, куда бежать? У тебя же вроде сегодня выходной?
– Я тоже думала, что побуду дома, но ироды срочно в лабораторию вызвали. У вирусологов там опять какой-то аврал. Придется весь законный выходной на пробирки с ретортами угробить.
Вывалив эту новость, мать так же стремительно испарилась, оставив за собой шлейф знакомого парфюма. А через секунду послышался стук в соседнюю дверь:
– Аленка! Подъем, соня! В институт опоздаешь!
– Дом, милый дом, – пробурчал я, натягивая джинсы.
Десять минут спустя я уже сидел на кухне, вдыхая аромат крепкого кофе и уплетая яичницу с сосисками. Мать сидела напротив и смотрела на меня взглядом, полным любви и тревоги, взглядом, который мог принадлежать только ей.
На стене, будто приговор, висел небольшой телевизор, изрыгающий потоки новостей. Диктор вещал об успехах нашего здравоохранения и лишь мимоходом упомянул о количестве инфицированных, продолжающих заполнять больничные палаты. Потом объявил про возобновление авиасообщения между странами и не забыл отрапортовать о долгожданном повышение цен на нефть.
Дождавшись, пока моя тарелка опустеет, мать нарушила молчание:
– Сынок, я уже отвыкла от того, что в доме мужчина… – Она тяжело вздохнула, положила на стол связку ключей и нервно сцепила пальцы. – Это старые ключи отца. А вот эти два – от подмосковного дома дяди Бори, на всякий случай путь будут. Иногда я там ночую… – внезапно мать осеклась, и ее щеки тронул легкий румянец.
Я давно уже догадывался об их отношениях с младшим братом отца и не осуждал. После смерти отца прошло восемь лет. Дядя Боря, конечно, фанатичный ученый со своими причудами, но человек хороший и для родни готов на все.
– Мам, я все понимаю, – спокойно сказал я, не желая ее смущать. – И я по вам всем соскучился. Да и вообще, каким же я был идиотом, что так легко убежал от вас! Ты меня вырастила, а я этого совсем не ценил.
Мать не выдержала, вскочила и крепко обняла, и в этот момент на кухню ворвалась младшая сестра – Аленка.
– О! Вы что, вчера не наобнимались? Что у нас сегодня в программе? «Возвращение блудного попугая», часть вторая?
Мать встрепенулась:
– Брат вчера вернулся из госпиталя, должна радоваться!
– Ага, конечно! Сейчас утру слезу умиления и начну… – проворчала сестра с ехидством в голосе. – Радости прямо полные штаны! Я, между прочим, уже привыкла к тому, что в этом доме у меня две комнаты: одна для ночевки, а другая – склад для моего гардероба и хранения всякого барахла! – Аленка возмущенно фыркнула. – А теперь вернулся мой милый братик с очередной спецоперации – и все! Нет у меня больше ни склада, ни гардероба! Кстати, я имею полное право потребовать компенсацию за доставленные мне неудобства!
Высказав свою претензию, сестра ухватила с тарелки сосиску и смачно откусила от нее половину. Затем плюхнулась на стул и нагло на меня уставилась.
– Придержи коней, сестренка! С компенсацией все понятно, требование вполне законно, – парировал я.
Аленка с энтузиазмом закивала, соглашаясь.
– Но и я, в свою очередь, вынужден потребовать арендную плату за шесть лет использования помещения.
Услышав ответную претензию, сестричка возмущенно фыркнула, открыв рот от негодования:
– Ах ты жмот! Да я тебя по судам затаскаю! Зря тебя выпустили из госпиталя! Мам, кажется, у твоего старшенького после ранений крыша начала подтекать!
Не знаю, сколько бы это продолжалось, но тут в нашу перебранку вмешалась мать:
– Так, спорщики! Давайте жить дружно, а то я с вами быстро с ума сойду! – она посмотрела на дочь: – Алена, начнем с тебя! Почему ты до сих пор в пижаме? Ты же сама говорила, что как только с института снимут карантин, ты начнешь усиленно грызть гранит науки!
– Не, мам, грызть гранит сегодня не получится. Первые пары отменили. Химик наш еще в больнице лежит. Да и вообще, погода стоит какая-то нелетная! Так что я сегодня гуляю!
Вскочив со стула, сестра цапнула еще одну сосиску и пулей вылетела из кухни. Из коридора донеслось:
– Вернусь поздно!
– Ну что мне с ней делать? Четвертый курс медицинского, а ведет себя, как сопливая школьница! – Мать озабоченно вздохнула.
Да уж… что выросло, то выросло. Когда я уходил в армию, сестра была двенадцатилетней непоседой и круглой отличницей. Учеба давалась ей слишком легко, поэтому в пятнадцать она экстерном закончила школу и, на удивление всем, захотела в медицинский, куда с помощью своих знаний и небольшой протекции дяди Бори благополучно поступила, заняв одно из немногих бюджетных мест. Насколько я знал, сестра была компанейской, быстро сходилась с людьми, легко заводила друзей и увлекалась, как говорила мать, «всякой хренью».
– Мам, а чем она у нас в свободное от учебы время занимается? – поинтересовался я.
– Да чем только не занимается! Бросает ее из стороны в сторону. То панк-роком, то граффити, то восточной философией и буддизмом, а то и вовсе всякой мистикой.
– А что сейчас у нее на уме?
– Политика, либеральные идеи и всеобщая демократия. Но на все мои попытки поговорить на эти темы, она переводит разговор. Говорит, что я рождена в совке и все равно ничего не понимаю. Ай, да ладно… – мать хлопнула ладонью по столу. – Ничего страшного, всех ребят из ее тусовки я знаю. Вроде все адекватные. К тому же ей только восемнадцать исполнилось. В таком возрасте увлечения бывают и похуже.
Хотя мать говорила спокойным тоном, я уловил тревогу в ее голосе.
– Ладно мам, ты сильно не волнуйся, теперь я рядом и за сестренкой присмотрю.
Мать убрала посуду в раковину и снова уселась напротив:
– Максим, теперь нам с тобой надо серьезно поговорить. Тебя долго не было, и если бы ты не присылал каждый месяц деньги, то я бы наверняка не смогла свести концы с концами.
В этот момент я почувствовал, как ей неудобен этот разговор.
– Алена учится хоть и на бюджетном, но ты же знаешь, что наше государство ничего по-настоящему бесплатно не делает. Да что там говорить, ей даже повышенную стипендию не платят, хотя она и отличница. Инфляция, деньги утекают как вода сквозь пальцы, а в моем НИИ вирусологии мне, как младшему научному сотруднику, платят сущие крохи, – мать тяжело вздохнула. – Ну а теперь вернулся ты. Я не хочу, чтобы ты сразу шел работать, ведь у тебя незаконченное высшее. Осталось закрыть пару хвостов и написать дипломную работу. Я, когда узнала, что тебе после ранения закрыли контракт и демобилизовали, сразу позвонила Боре. Он поднял все свои связи и договорился о восстановлении в университете. Ты умный, а я помогу, насколько это возможно.
Мать замолчала и, взяв губку, начала вытирать со стола несуществующие пятна.
Я знал мамин пунктик насчет высшего образования. Отказывать ей сейчас – все равно что плевать против ветра, но и усугублять финансовое положение семьи я не собирался.