Глава рода (СИ)

Ничего приятного при этом я не ощущал. И был далёк от религиозного экстаза. А вот, что странно, страх Добряты словно бы испарился. Он стал казаться уверенным и отчаянным человеком. Сильна все же сила внушения!
А в целом антураж был соблюдён. Впечатлительный человек явно проникнется обстановкой. Вокруг капища были расставлены горящие факелы, у подножья главного истукана был разожжён очаг. Впечатляло. Красивая картинка. Вряд ли больше что-либо значащее для меня.
  
Между тем, на этом обряд закончился. Точнее сказать, закончилось то, для чего мы пришли. А люди, измазывающие друг друга кровью жертвы, и орущие, продолжали этим заниматься ещё не менее двадцати минут.
И, поглядев на всё это, я понимаю христиан, которые боятся язычников и обязательно считают их, идолопоклонников, пособниками дьявола. Такое мракобесие увидишь — точно не станешь думать об адекватности людей.
А что же тогда происходит во время купальской ночи? Коллективная оргия? Вот это любопытно.
— Сварог всегда благоволил мне. Не допустит моей смерти. А вот ты умрёшь и уж точно не попадёшь в ирий, — прошипел Добря́та.
— А тебя, если этой ночью не убьют, с радостью убью я. Если уснёшь — тебя ждёт смерть, а если спать не будешь, то смерть тебя ждёт только завтра, — сказал я и ускорился, чтобы больше не слышать этих бесполезных и ненужных стенаний и угроз.
Пускай Добря́та теперь глаз не сомкнёт, будет переживать, что вот-вот придут его убивать. Я знаю: переживания, как и бессонная ночь, обязательно скажутся на его возможностях как бойца.
Ведь я не стану недооценивать своего брата. Уже потому, что он старший. А я… мой реципиент, оказывается, был очень хорошим бойцом-рукопашником. И братец не кажется хлюпиком: поджарый, спортивный, явно занимается упражнениями.
Воины моего отца проводили меня до дома. Я разделся, дал нужные указания и приказы своим людям, распределил вахты. А потом ещё минут пять боролся с собственными эмоциями и переживаниями, пока их не успокоил, и не уснул.
Утро выдалось пасмурным. Была повышенная влажность, но дождь так и не начинался, пусть все и указывало, что ему быть.
— Боги плачут от того, что должно произойти, — один из моих бойцов говорил другому.
Думаю, что эта версия изменения погодных условий будет принята остальными за участие богов в утреннем мероприятии. Ну и пусть плачут боги. Сегодня мне важны только лишь одни слёзы — моей матери. Вот кому сейчас будет тяжелее всего. Впрочем, я даже не могу догадываться, какие внутри бушуют эмоции у отца.
Два его сына выходили из дома лишь только в одних штанах и с голым торсом. Сейчас мы будем убивать друг друга. Нелепая ситуация, но вынужденная.
— И да свершится Божий суд! — провозгласил жрец рода.
А мы уже стояли друг напротив друга в самом центре поселения, и вокруг нас столпилось такое множество людей, что я даже думал, что пришли ещё из других поселений. Весьма вероятно. Но мне казалось, что всё-таки два других поселения древлячей находятся примерно в одном дне пути.
Я ещё ожидал, что будут сказаны какие-то слова, ещё жрец не вышел из круга, а мой братец уже сломя голову летел в мою сторону.
Я отреагировал. Готовлюсь уйти в сторону, чтобы поставить подножку. Всё указывает на то, что мой противник потерял голову, или я всё-таки переоценил его как бойца.
И вот мы уже должны были столкнуться, как неожиданно Добря́та прыжком уходит в одну сторону. Я следую за ним — он тут же меняет траекторию и заходит мне сбоку. Удар!
Мне мощно прилетает в голову. Делаю вынужденно несколько шагов назад. Брат напирает. Максимально закрываюсь руками. Противник бьёт не переставая. Но я уже почти в норме, и особо опасные места на голове получилось закрыть. Если бы он отрабатывал еще по печени, мне пришлось бы кисло. Но удары сыпались в голову, вернее в руки, которыми я прикрывал голову.
И тут он подхватывает меня и почти что прогибом, лишь только чуть больше заваливаясь на бок, опрокидывает на землю.
Резко перекатываюсь в сторону. Добря́та уже встал и намеревается забивать меня ногами. Рано ему ещё праздновать победу. Хотя я точно не в выигрышной позиции.
Нога противника устремляется мне в голову, перекатываюсь чуть дальше, и в это же время подгребаю ноги немного под себя и бью из положения лёжа в коленную чашечку своему врагу. Или мне показалось, или там всё-таки что-то хрустнуло.
Добря́та пытается сделать шаг, но чуть было не падает. Мой удар достиг цели. Резко поднимаюсь, делаю два шага назад. Потом, замечая, что меня не преследуют, ещё раз пробиваю в то же колено.
Потом бью Добряту кулаком в голову, после, согнувшегося противника, уже своим коленом в челюсть. Он лежит. На некоторое время теряюсь. Всё-таки добивать лежачего?
Даю возможность ему подняться. С больным коленом братец не боец.
— Добивай же! — кричит знакомый голос.
Отец Бледы и Миры болеет за мою победу.
Явно превозмогая боль, Добря́та всё же не сдаётся. Он ковыляет ко мне, подволакивая правую ногу, пробует схватить за руку. Берет мое запястье. Смотрю — у него уже начинает подрабатывать бедро, чтобы провести бросок.
Изгибаю свою кисть, закручиваю руку на излом и тут же ломаю кость. Тут же со всей мощи пробиваю кулаком в кадык. Противник хрипит. Ему не хватает воздуха, и он задыхается. Вот сейчас точно что-то хрустнуло.
— Нет! — голосом, полным боли и несчастья, кричит мать.
Я делаю несколько шагов в сторону. Предоставляю возможность оказать помощь моему брату. Но сам не предпринимаю больше никаких действий.
Толпа безмолвствует. Все смотрят на то, как брат умирает, не имея возможности дышать.
Проходит десять секунд, двадцать, тридцать… Никто так и не ринулся помогать умирающему наследнику главы рода. Никто не имеет права вмешиваться в Божий суд. Добря́та ещё некоторое время, как рыба, выброшенная из воды, пытается извиваться на земле, хватается неполоманной рукой за горло. А потом он обмяк.
Глаза, полные ужаса и боли, застыли навсегда.
— Я не хотел этого, но это случилось! — сквозь слёзы кричу я.
Нет, я не плачу от того, что потерял брата и что собственной рукой его убил. Так я реагирую на скорбь и стенания моей матери. Однако уверен, что подобные мои слова и такой мой вид придутся по душе этим людям.
Я не бесчувственный убийца. Я лишь отстаивал своё, и так боги распорядились, что именно я выиграл этот поединок. Причём, будучи сам бойцом, я прекрасно понимал, что мой противник имел реальные шансы убить меня. Это видели многие.
Я не рассчитал. Брат, может, и был труслив, но в нужный момент собрался и использовал всё то, чему тренировался и чему учился. Или обряд на капище на него повлиял. Может и каких грибов поел, а то глаза братца были безумными.
Жрец устремился к месту нашей схватки. Я видел, как отец его грубо оттёр за свою спину. Волхв ничего не сказал, остался стоять на месте, до того чуть было не упал.
Отец шёл ко мне, глядя прямо в глаза. Я пытался понять его эмоции. Осуждает ли он меня? Хочет ли обвинить в коварстве? Но так и не понял, что именно сейчас чувствует родитель.
Думаю, что он и сам до конца не понимает, не может вычленить из урагана эмоций, которые внутри его бушуют, что именно сейчас чувствует. Кого обвиняет… Но прозвучавшие слова дали понимание, что отец принял решение ещё раньше.
— Люди! Родичи мои! Я долгое время был вам головою. Но могу ли я оставаться мудрым по отношению к вам и давать советы, если не смог воспитать любовь внутри своей семьи? Я отказываюсь быть вашим поводырём. Я призываю вас избрать нового! — с надрывом кричал отец.
  
Он всё ещё смотрел на меня. Наверное, именно так должны смотреть на своих детей отцы, когда чада вырастают. Более того — когда они бросают вызов родителю и выигрывают поединок. Боль, гордость, обида и радость от успехов сына… Тут хватало всего и много.
— Мы поймали лучника Сме́ла. Он признался во всём. Мой старший сын совершил ошибку, и не другой мой сын должен был покарать его, а я сам своей рукой. Таково моё слово…