Глава рода (СИ)

Грек поклонился, бросил взгляд (или мне показалось?) на женскую фигуру, явно старающуюся спрятаться, и ушёл. И не из-за того ли он быстро ретировался, что увидел кого?
Я подошёл к складу и заметил там… Антонину.
— Ты пришла ко мне? Зачем? — спросил я.
Женские губы жадно впились в мои. Я подхватил женщину на руки и отнёс в амбар.
«Что ж… Если через своё удовольствие и тело я могу добиваться политических преференций для своего народа — почему бы и нет? И Антонина — это своего рода незакрытый гештальт», — размышлял я.
  
Сейчас страстная женщина, жена великого полководца, жадно срывала с меня одежду. Мне почти ничего не нужно было делать — эта тигрица, надумавшая что‑то в своей голове, готова была отдаться даже в грязном амбаре. Что? Взыграла страсть, как подруга имела со мной близость? Это соперничество в могилу Антонину заведет. Впрочем, она будет прелестным трупом. Тьфу… Дурацкие мысли.
Страсть? Была. Хороша ли она? Да. Но, чего я конечно не скажу Тоньке, — она сильно уступает во всем Феодоре. Там не женщина, а пожар. Тут же яркий, но уголек. Тоже может обжечь, но не так, не сожжет целиком.
А не менее чем после часового марафона плотских утех я прямо заявил Антонине:
— Мне нужно, чтобы ты стала проводником моих идей и ярой сторонницей союза со славянами.
Когда мужчина не ценит женщину, он с ней даже порой груб. И не это не означает, что исключительный, как это в женской характеристике, козел. Ну так выходит и это же обоюдно. Разве женщина пожалеет того, кто ей не дорог? Нет.
Потому я и говорил прямо, не юлил, не окутывал Антонину кружевами. Тем более, что она может и немного сошла с ума. Но этого самого ума у женщины хватает. Наваждение спадет, подумает рационально. Так что лучше уж осознанно путь принимает решение.
— Почему это со мной происходит? — спросила она.
Её, конечно, больше заботили собственные проблемы. Сильная женщина ослабла? Бывает, и с мужиками тоже случается.
— Отчасти потому, что ты завидуешь Феодоре. Ты подумала: если императрица была со мной, а у тебя была возможность, но ты ею не воспользовалась, то ты в проигрыше. Но это не так. Ты выиграешь — но только тогда, когда станешь проводником идей моего государства, — сказал я.
— Чего ты хочешь? — спросила она.
— Я? Уговори своего мужа прислать мне поддержку. Велизарий скоро прибудет в Константинополь. Его, как и раньше, примут хорошо, но побоятся. Пусть бы помог мне разгромить аваров. И всем хорошо и только лишь заикнется об этом твой муж, как рады будут избавиться от него. А я помогу в будущем, с вандалами, или с лангобардами. Да с кем угодно, — сказал я.
А затем, страстно поцеловав усталую женщину, я спешно собрался и отправился на борт корабля.
Не знаю, удалось ли мне таким образом завербовать сторонницу. Но почему бы не попробовать? Женщина явно была не в себе. А задание она получила такое, что и самой было бы впору подобное придумать, чтобы обезопасить мужа. Герои императору не нужны. Он не так сильно сидит на троне. Мало ли… сколько разных случаев было.
Наш путь лежал не сразу домой. Я намеревался поквитаться со своим врагом. Было принципиально важно, чтобы Суникас умер. Без этого никак. И честь моя тут задета и авторитет нужно приобрести у всех славян. К сожалению, но время такое, что без личных громких поступков нельзя стать большим человеком.
Но я тренировался. У меня есть тяжелая шпага, которой я научился так обращаться, чтобы бить короткие мечи точно. Да и меч короткий… Стоило вспомнить военно-прикладную подготовку и дело пошло хорошо и в освоении этого оружия. Какой я боец можно теперь оценить только в схватке, хотя своих соплеменников одолеваю. Но любого моего соперника ждут сюрпризы.
Я собирался в рамках их традиций вызвать Суникаса на бой. Это было бы честно и уважительно. Возможно, мне даже удастся нанять некоторые гуннские отряды для своей будущей войны.
— Ты же знаешь, где будет Суникас? Он не в своем поселении? — спросил я Анастаса, когда мы с ним ужинали в небольшом византийском фортпосте в устье Дуная.
— Да. Его вызвали в Доростол. Он прибудет и подумает о том, что позвали обсудить, как гунны перейдут Дунай и направятся в новый набег на склавинов. Вот… И ты туда идешь…
Я взял Анастаса за горло и тут же приставил кинжал к сонной артерии.
— Не играй со мной. О таком предупреждать нужно заранее, — жестко сказал я. — Ты мне друг, но истина дороже…
— Ты читал Аристотеля? — удивился Анастас.
— И не только… — сказал я, убирая кинжал от горла грека.
То, как должна произойти моя встреча с Суникасом, меня устраивает. Не понравилось только, что без меня меня женили.
— Больше никогда… Я убью тебя, брошу дунайским селедкам на корм, — сказал я и это не была угроза, а предупреждение.
Это время начинает меня ожесточать, хотя и в прошлой жизни не сказать, что паинькой был.
* * *
Константинополь.
6 апреля 531 года
— Ты, потаскуха! — мужчина удивительной комплекции — худощавый, но с выпирающим животом — ворвался в покои императрицы Феодоры.
Она сидела у зеркала. Того самого, оторваться от которого было для женщины сложно. Постоянно находила причину, скорее повод, чтобы смотреться в это чудо и видеть себя. Такой красивой, такой… А еще иметь возможность поправить что-то, прическу ли, цвет кожи.
— И я рада видеть тебя, муж мой, великий василевс, чьё имя будет славиться в веках, — спокойным тоном, с лучезарной улыбкой произнесла императрица.
Император словно утратил весь запал для ссоры. Он увидел волосы и гребень в руках жены.
— Но ты же была с ним! Ты же стонала от его прикосновений! Разве ты не говорила, что только от моих рук можешь испытывать подобное? Ты обещала не стонать, — словно ребенок, а Юстиниану нравилось быть с женой и таким тоже, говорил василевс. — Только в моих руках.
«Дело было отнюдь не в руках», — подумала Феодора.
— Мой любимый, разве мне стоит напоминать тебе о твоих пристрастиях и о том, как ты расслабляешься? Мы не будем вмешиваться в эти дела. И что бы я ни делала, я делаю это во имя тебя и твоей империи, — сказала Феодора, вставая с мягкого стула и закидывая волосы на плечо.
Она знала: Юстиниан больше возбуждается от её кудрей и необычайно красивых, блестящих волос, чем от иных женских прелестей, которые нравятся большинству мужчин. Женская нагота при дворце — естественна, ею не удивишь, даже и такой совершенной, как у императрицы.
Император взял гребень и стал расчёсывать локоны жены. В какой‑то момент он приоткрыл рот и слегка высунул язык — демонстрируя не только увлечённость процессом, но и явное возбуждение. Впрочем, это возбуждение уже угадывалось и под пурпурной туникой василевса.
«Я бы лучше оказалась с этим варваром вновь», — с горечью подумала Феодора.
Однако вслух произнесла иное — чтобы не злить мужа, вовсе переменила тему разговора:
— Мой государь, нам нужны воины на северо‑восточной границе, чтобы сдерживать степняков. Я нашла таковых — они обойдутся дешевле, чем гунны. Да и гуннам, чтобы туда прийти, нужно воевать склавинов.
Феодора решила перейти к серьёзному разговору. Самое время, между тем, как Юстиниан стал расчесывать ее волосы до того, как ей будет действительно больно.
— В казне и без того нет денег. Возможно, придётся на год отложить строительство собора Святой Софии. Мне нужны новые налоги, а ты предлагаешь нанимать федератов, которым ещё и платить придётся, — не отрываясь от любимого занятия, продолжал император, расчёсывая волосы Феодоры.
Он уже делал это больно, порой выдёргивая пряди, когда не придерживал их при расчёсывании завитушек. Так Юстиниан ощущал власть над этой волевой и сильной женщиной: вот он причиняет ей боль, а она терпит, улыбается, повинуется ему. Обычно такие жесткости приходят позже, но, по всей видимости, император приревновал.
  
— Ты несколько преувеличиваешь тяжесть положения империи. Не нужны дополнительные налоги. Если приостановить стройки на год, казна быстро наполнится. Ты повышаешь налоги, а добыча из Сирии от парфян ещё не поступила. Её хватит, чтобы покрыть военные расходы, — сдерживаясь, чтобы не вырвать у мужа гребень, даже сквозь боль говорила Феодора.