1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов

Чего больше в подобных донесениях - личных впечатлений или стремления выполнить инвективы? Тот же Мармон в своих мемуарах упоминал, что, когда Наполеону доложили о том, что гражданское население Франции находится в бедственном положении из-за действий армий союзников, он ответил: «Это расстраивает вас?! Эх! в этом нет большого вреда! Когда крестьянин разорен, когда его дом сгорел, ему ничего не остается кроме как взять в руки ружье и идти сражаться». Вице-коннетабль Франции ЛА Бертье писал Мормону от 12 февраля 1814 г., чтобы тот «повсюду, где останавливается», издавал прокламации, в которых бы сообщал об успехах французского оружия, а также о том, что «настало время народу подняться и напасть на врага, остановить казаков, взрывая мосты, перехватывая обозы, лишая их пищи» [135].
Е. Тарле в свое время заметил, что «основной наполеоновский принцип, между прочим, состоял в том, что газеты обязаны не только молчать, о чем прикажут молчать, но и говорить, о чем прикажут, и главное - говорить, как прикажут. И любопытно, что Наполеон требует, чтобы все газеты в строгой точности так мыслили, как он в данный момент мыслит: со всеми оттенками, со всеми иногда весьма сложными деталями, чтобы и бранили, кого нужно, и хвалили, кого нужно, с теми самыми оговорками и пояснениями, которые находит нужным делать сам император, браня или хваля данное лицо, данную страну, данную дипломатию» [136]. Не только газеты, но и все официальные лица были подключены к пропагандистской кампании. Бертье призывал маршалов и генералов составлять прокламации, министр полиции А.Ж.М.Р. Савари то же приказывал префектам.
М. Блондо нашел в департаментском архиве любопытный документ, свидетельствующий о существовании прямых приказов префектам распространять прокламации, представляющие собой газетные компиляции, порочащие в глазах населения союзников и казаков. Это Савари приказывал 7 марта 1814 г. префекту департамента Соны и Луары барону Л.-Ж. Ружу - распространять информацию о «жестокостях, чинимых противником в наших провинциях». Если посылаемых префекту экземпляров прокламации не хватит, ему велено допечатать тираж: они «должны быть расклеены во всех городах и коммунах, на дверях церквей, почт, налоговых контор, во всех публичных местах» [137]. Задолго до Блондо об этом же писал К. Ру: министр внутренних дел приказал префектам нагнать страху прокламациями о казаках, этих «кровавых полчищах варваров, для которых нет ничего священного» и которые разоряют дома, уничтожают урожаи и разрушают алтари [138]. Чрезвычайный комиссар Ж.Д.Р. Ла Круа граф де Сен-Валье и его помощники с готовностью реализовывали в Гренобле эти установки, как только могли. Как выразился К. Ру, играли на всех струнах души сразу: «страх», «надежда», «память», «любовь», «благодарность», «самоотречение» и т. д. «Даже небольшой беспорядок, произведенный в регионе врагом, превратился под их пером в неслыханное насилие. Союзные армии были превращены в армии гуннов, в схватке с которыми наши отцы должны были либо победить, либо умереть» [139].
В свою очередь министры, генералы, префекты прямо предписывали мэрам городков, в которых побывали казаки, отправить в Париж для публикации в прессе описания их «злодеяний». И не важно, как там было на самом деле: разнообразные «новости с мест», «адреса», «письма из армии», напечатанные в официальной прессе, должны были бы убедить читателей, что русские хотят отомстить за Москву и сжечь столицу Франции, а женщин и девушек угнать в Россию, чтобы заселять там ими пустынные пространства. Кто-то из мэров дал требуемые «показания», кто-то отказался, а кого-то и не спрашивали... М.П. Рей цитирует дневник старшей сестры Шатобриана мадам Мариньи от 9 марта 1814 г.: «Газетные публикации о преступлениях союзников сильно преувеличены. Мэр Суассона, увидев свое имя под докладом, которого он не делал, явился в Париж, страшась гнева врагов, которые могли бы наказать его за клевету. Господина герцога де Лианкура, мэра небольшой деревни, настойчиво склоняли к обличению бесчинств, совершенных на его земле, он всегда отказывался, не желая лгать» [140]. Мы увидим, что так же, как Лианкур, поступил и мэр Немура Дорэ [141].
 
Публикации в газетах любопытно сравнить со свидетельствами местных жителей. Мы видели, о каких ужасах в Провене повествовала Journal de l'Empire. Аббат Паске из Провена, описывая в своем дневнике события в городе от 16 февраля, отмечал, что на расквартированные в городе войска [142] «не было причин жаловаться, они получали все, что хотели», а вот соседние деревни, действительно, были разграблены, включая фураж. При этом «казаки надругались над многими женщинами, как молодыми, так и старыми». Впрочем, аббат конкретики здесь не приводит, видимо, пересказывая сплетни. А вот что он знает точно, так это то, что у его друга из коммуны Поиньи казаки сломали дверь в винный погреб и унесли или выпили почти половину его содержимого. Ему самому пришлось столкнуться с тягой казаков к спиртному [143]. Он видел накануне казака, стучавшегося в дверь одного дома: тот попросил стаканчик водки и, когда ее ему дали, премного благодарил. Вечером постучали в дверь самому аббату. На пороге стоял одинокий молодой казак. Аббат подумал, что он также пришел за водкой и впустил его в дом. После водки и хлеба с мясом казак, положив руку на живот, сказал: «Уф, уф, капут». Он был уже немного пьян, снял с себя снаряжение, ружье поставил в угол и уселся на ковер. Затем достал из своей сумки довольно жирного и уже ощипанного цыпленка и жестами предложил аббату поджарить его на вертеле, чтобы потом вдвоем его съесть. Но до курицы дело не дошло: казак в тепле разомлел и завалился спать. Аббат, смеясь над таким гостем, позвал племянника, немного знающего по-немецки, но и вдвоем они не смогли разбудить храпящего пьяного казака. Позвали доктора, но и ведро холодной воды, вылитое на казака, не помогло. Пришлось перетащить тело и вещи казака в кладовку и оставить того на соломе спать до утра. Ночью к аббату приходили местные отставные военные и предлагали избавиться от казака, бросив его в реку, но ограничились тем, что испортили казачье ружье [144].
У Паске картина «оккупации» получается, скорее, сатирическая, чем брутальная. Но, как мы еще увидим, местные французские краеведы весьма избирательно обращались с подобными свидетельствами [145], слишком диссонировавшими с картиной, предлагавшейся официальной пропагандой или авторитетными коллегами.
Дело не ограничилось одними прокламациями, донесениями да газетными сообщениями [146]. В ход пошли как свои, так и чужие песни. Так, в Journal du département de la Marne от 29 января 1814 г. № 296 опубликована заметка «Крик отечества, или Шалонец», автор который приглашает своих читателей распевать на улицах народную песню «Du coup du milieu». Вообще-то это застольная песня, которую распевали после того, как уже выпили и закусили, - песня, как говорится, для веселья. Но теперь ее предлагалось петь для мобилизации населения, для поднятия духа во имя спасения родины, которой угрожают коалиционные силы [147]. Весной 1814 г. вышла в свет брошюрка «Парижский разбег: национальная песня с приложением военной песни, переведенной с русского, и заметки о различных народах, которые образуют нерегулярные войска России, известные под именем казаков» [148]. Сначала была опубликована патриотическая песенка в защиту культурного наследия Франции от «дикого врага», от «скифов», от «рабов Севера, ставших тиранами», затем пересказывается содержание песни, «обнаруженной у одного убитого под Монтро казака», в которой казаки якобы поют о том, что «золото и женщины станут здесь нашей добычей», что французские «дети и женщины заселят наши пустынные просторы» [149] и т. д. В заметке о казаках неизвестный автор, скрывшийся под буквами «M.P.D.», пишет об «ужасной кровожадности» и склонности казаков к насилию, грабежам и разрушениям. Из сопоставления смысла французской и казачьей песни делается вывод, что никакие благородные идеи не отражаются в казачьих песнях, равно как и в их головах [150].