1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов

Кажется, уже и грехов-то не осталось, в которых еще можно было бы обвинить неприятеля... Journal de l’Empire от 6 марта открывался описаниями, имевших якобы место насилий над французскими священниками. Утверждалось, что в Пон-сюр-Йоне 2 марта «враг обращался с населением кантона самым варварским способом»... Местный священник 73 лет стал первой жертвой свирепой жадности русских. Они разорили его кабинет, испортили мебель, одежду; «ярость монстров дошла до того, что они ему нанесли несколько ударов саблей плашмя». Затем приставили саблю к горлу и стали требовать, чтобы он назвал место, где прятал свои деньги...
Еще более печальные события, продолжает газета, произошли со священником Базошем. «Русские солдаты посягали на целомудрие его племянницы, и он пытался оказать им самое решительное сопротивление, но четверо из бандитов посадили его на лошадь и повезли в поле, чтобы расстрелять. К счастью ему удалось ускользнуть от них и вернуться домой окружной дорогой. Но племянницу свою он там не обнаружил. Когда он зашел в сад, ужасная картина открылась его глазам. Племянница лежала в яме, куда она бросилась, чтобы спастись от бандитов» [122].
Тот же выпуск газеты сообщает о разграблении Суассона: «Несмотря на прокламацию Ф.Ф. Винценгероде [123], в которой он обещал жителям личную безопасность и сохранность их имуществ, большая часть домов была опустошена», а «одним из первых действий властей, которые называют себя нашими освободителями, было предоставить свободу заключенным в тюрьме злоумышленникам. Русские увозят с собой мужчин, способных носить оружие, возможно, чтобы увеличить число своих казаков; они также забрали с собой заключенных в тюрьме женщин, пренебрегая болезнями, которыми те болели» [124]. Повсюду, уверяла газета, «где побывали русские, жители единодушно выражают одно чувство: смерть предпочтительнее игу этих иностранцев» [125].
Номер Journal de l'Empire от 8 марта вновь содержит сообщение из муниципалитета Сезанна: «...на повестке дня - воровство, насилие, жестокое обращение». Многие умерли «от ужаса и зла, что они испытали на себе. В том числе и несколько женщин - “жертв их звериной жестокости”. Разграблены три фабурга, жители изгнаны их своих домов, а мебель пущена на костры биваков этих “диких обитателей севера”» [126].
Journal de l'Empire от 16 марта утверждала, что враг творит величайшие злодеяния на захваченной им территории. Так, в Маконе один крестьянин был расстрелян только за то, что был задержан с вилами: 24 часа его труп с воткнутыми в тело его же вилами был выставлен на всеобщее обозрение [127].
Journal de l'Empire от 20 марта 1814 г. поместила на своих страницах отрывок из рапорта аудитора из Монмираля на имя министра внутренних дел о событиях в этом городе 25 февраля. Сообщается, что, войдя в город 25 февраля, казаки не покидали его до 12 марта [128]. 6 марта «атаман» вообще приказал город разграбить из-за того, что семерых казаков, удалившихся накануне на некоторое расстояние от города, посмели обстрелять местные жители, убив при этом одного из них. В результате Монмираль пережил все те ужасы, которые испытывает город, когда его берут приступом. «Не убереглись ни девочки, ни даже женщины старше 70 лет: варвары до того дошли в своей бесстыдной дикости, что удовлетворяли свою похоть прямо посредине улицы». Разграбили не только город, но и близлежащий замок. Автор уверял, что в его ушах еще слышны крики женщин и детей, смешанные с диким смехом и рыком казаков, и перо просто отказывается описывать все те ужасы, что он успел увидеть перед тем, как «покинул город» [129].
 
Современные французские исследователи, так или иначе затрагивавшие тему образа казака в наполеоновской прессе, кажется, единодушны в понимании того, что пропаганда есть пропаганда. Но нюансы, как всегда, имеются.
Ж. Антрэ отмечет, что изображаемый в прессе образ казака сливается с образом дикаря в литературе путешествий. Журналистские физиогномика и тератология соединяют привычное изображение преступников и традиционные представления о врагах: «...казак - это человек, которого нужно убить». И в этом отношении провинциальные газеты вторили столичным. Например, «департаментская газета Сены и Уазы еще в первом триместре 1814 г., когда враг еще не находился на территории департамента, уже отводила большое место пропаганде: здесь регулярно печатались отрывки из книг, оды, песни, призывающие к борьбе с врагом. Здесь мы найдем и стереотипы восприятия русских: указания на их деспотический политический режим и нежелание сражаться по правилам» [130].
М.-П. Рей, посвятившая специальную статью этому вопросу, озаглавила один из ее разделов «Полулюди, полузвери: воскрешение старых образов». Речь здесь идет об образе казака, циркулировавшего в умах французов в январе-марте 1814 г. Автор упоминает «враждебные образы, транслируемые годами наполеоновской пропагандой» и признает, что многочисленные статьи, появлявшиеся в Journal de l'Empire на протяжении всего января, способствовали распространению ужасных и враждебных представлений о казаках-варварах, «поедателей свечей» и младенцев [131]. Посыл же тут такой: «Несмотря на то что большая часть городов и деревень не оказала никакого сопротивления, насилия и бесчинства, совершенные казачьими соединениями, тотчас потребовали возрождения старых образов» [132]. У читателя может сложиться впечатление, что возрождение старых образов - вынужденный и оправданный ответ на неспровоцированные бесчинства казаков. Мы же видели, что возрождать или воскрешать эти образы нужды не было, ибо они и не умирали. Да и каждый отдельный случай упоминания в прессе о «бесчинствах» требует критического отношения.
Б. Блондо, комментируя дискурс Journal de l'Empire, отмечает, что дело здесь не обошлось без некоторых «преувеличений или неточностей»: «...мы знаем, что Бург не был разграблен и никакой другой источник не подтверждает гибель крестьянина из Макона. Но реальность фактов мало важна, цель - продемонстрировать читателям бесчеловечность и монстроообразность солдат союзников, для которых даже находится такое “поэтическое” определение, как “исчадия Ада”, что подчеркивает демоническую, сатанинскую сторону этих людей». Не исключено, что наполеоновская пресса намеренно смешивала казаков с различными азиатскими народами, которые действовали в русской армии как нерегулярные части (с калмыками, башкирами или киргизами), подчеркивая их варварство и дикость. Такие описания могли вызвать лишь «настоящий психоз» у гражданского населения [133].
В духе Journal de l'Empire писали свои донесения и военные чины. Морис-Анри Вейль привел в своей книге некоторые из них. Так, О.Ф.Л. Мармон писал из Сезанна 23 февраля 1814 г.: «Некоторые отряды казаков дошли до Крезанси и Паруа, где они совершили чудовищные бесчинства». Отправившийся сюда с 200 гвардейцами почетного караула генерал Винсент опоздал: казаки уже сожгли села. Тогда он изложил в письме 24 февраля из Шато-Тьерри военному министру ставшие ему известными сведения (основанные на рассказах местных жителей) о набеге на этот район казаков: они расправились с семьей начальника почты и одновременно с семьей мэра деревни. Самого мэра они зарубили и труп привязали к дереву, а его только что родившую жену в ярости пытались сжечь вместе с ребенком, который лишь чудом спасся: «Нет такой низости, на которую они были бы не способны» [134], - заключает генерал.