Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

— Поняла, — отвечаю я, и голос дрожит, несмотря на то, что я пытаюсь держаться. — Спасибо, правда. Я… я подумаю обо всём, что вы сказали.
— Вот и думай, — кивает она, похлопывая меня по руке, как будто ставит точку. — А теперь иди, отдыхай. Ты бледная, как простыня, сил-то у тебя сколько осталось?
— Немного, — выдавливаю я с улыбкой, слабой, но искренней. — Но я справлюсь. Спокойной ночи, Нина Петровна.
  
— Спокойной, девочка моя, — говорит она, и в её тоне столько тепла, что я едва сдерживаю слёзы.
Сергей хватает ключи с полки, звякает ими, бросает на меня быстрый взгляд — напряжённый, как будто он ждёт, что я сейчас взорвусь или скажу что-то резкое, как в последние дни. Но я молчу, только смотрю на него, и он отводит глаза, бормочет:
— Я скоро вернусь, маму отвезу.
— Хорошо, — отвечаю коротко, и голос звучит глухо, как из-под воды.
Они уходят, дверь хлопает, звук эхом отскакивает от стен, и дом снова тонет в тишине, нарушаемой только гудением холодильника и тяжелым вздохом Маши. Она поднимается со стула, тянется, как кошка, и бурчит, проходя мимо:
— Спокойной ночи, мам. Не сиди долго, а то опять утром как зомби будешь.
— Спокойной, Маша, — говорю я, и она кивает, уходя в свою комнату.
Соня уже спит, её маленькое лицо уткнулось в подушку, одеяло с мишками сбилось в комок у ног, и я поправляю его, задерживаясь у кроватки, чтобы услышать её дыхание — ровное, как метроном, успокаивающее. Дима в своей комнате, дверь закрыта, свет выключен, и я знаю, что он свернулся под одеялом.
Я возвращаюсь на кухню, ставлю чайник. Чай горячий, мята обжигает язык, и я сижу за столом, глядя в одну точку. В голове — карусель мыслей, которые я гоняю уже не первый день, с тех пор как Сергей вернулся и поселился в гостиной на диване, потому что ему негде жить до развода и раздела квартиры.
Я говорила ему тогда, в первый же вечер, когда он переступил порог с сумкой в руках, что то, что я пошла на подобный уступок — ещё не значит, что я прощаю его. Говорила, чтобы он даже не ждал этого. Он кивнул, молча разложил свои вещи на полке, и с тех пор мы живём как соседи — он спит в двух метрах от нашей спальни, я вижу его утром за кофе, слышу, как он кашляет по ночам, и каждый раз внутри всё сжимается от смеси злости, жалости и страха.
Я металась всё это время: а вдруг я ошибаюсь? Вдруг ради детей надо попробовать? Вдруг я слишком гордая, слишком слабая, слишком упрямая?
Но вспышка Димы сегодня — его крик, его слёзы, его «я люблю вас, но не хочу как раньше» — как молния, осветила всё, что я прятала. Он показал мне, что я не могу больше жить в этом подвешенном состоянии, что эта жизнь с Сергеем под одной крышей — не спасение, а клетка, из которой я сама себя не выпускаю. И я понимаю, что жду его возвращения, чтобы сказать это вслух, чтобы наконец-то поставить точку, которую я откладывала, боясь ясности.
Дверь хлопает через час, его шаги тяжёлые. Он заходит на кухню, останавливается в дверях, смотрит на меня. Волосы влажные, прилипли ко лбу — на улице, видно, дождь начался, — и в руках он держит ключи, крутит их на пальце, как будто не знает, куда деть нервозность.
— Маму отвёз, — говорит он тихо, голос хриплый, как после долгого молчания. — Она велела тебе сказать, чтобы ты не переживала, что всё наладится.
— Спасибо, — отвечаю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё колотится, как барабан. — Садись, Сергёж. Нам надо поговорить. Серьёзно.
Он кивает, садится напротив, бросает ключи на стол — они звякают, задевая мою чашку. Руки его лежат перед ним, пальцы теребят шрам на большом пальце. Я смотрю на него — на эти знакомые руки, на лицо, которое я любила, ненавидела и всё ещё не могу до конца отпустить, — и начинаю, чувствуя, как слова царапают горло:
— Я всё это время металась, Серёж. Ты живёшь тут, спишь на этом чёртовом диване, который скрипит каждую ночь, варишь свой кофе по утрам, и я каждый день думаю: а вдруг я ошибаюсь? Вдруг ради детей надо проглотить всё и дать тебе шанс? Я говорила тебе ещё в первый день, когда ты вернулся с этой своей сумкой, что я не смогу тебя простить. Но внутри всё равно был этот голос — тихий, гадкий, который шептал: «А вдруг ты слишком жёсткая? Ты же мать, а значит, должна терпеть. Вдруг без него будет еще сложнее?» Я держалась за эти мысли, будто они могли спасти, хотя от этого становилось только больнее. Но сегодня Дима… его крик, его слёзы, его «я не хочу как раньше» — это как зеркало, в котором я увидела себя, настоящую, а не ту, кем я притворялась. Я не могу больше так жить, Сереж, не могу притворяться, что это нормально — ты тут живешь, как не в чем не бывало, а я просто терплю, глотаю эту горечь каждый день. Я устала бояться, что без тебя всё рухнет, устала думать, что я должна тебя простить, чтобы быть хорошей матерью, чтобы Маша не орала, чтобы Дима не молчал, чтобы Соня улыбалась. Я не прощу тебя, не потому, что не хочу, а потому, что не могу — во мне ничего не осталось, чтобы это сделать. И я не хочу больше жить с тобой под одной крышей, слышать твой кашель через стену, видеть твою кружку в раковине. Это конец.
Он смотрит на меня, глаза его темнеют, и я вижу, как он сглатывает, как кадык дёргается на его шее, как будто он проглатывает ком, который душит его так же, как меня. Молчит секунду, две, три — тишина режет уши, только часы на стене тихо тикают, — потом говорит, голос низкий, надломленный:
— Я помню, как мы с тобой Диму из роддома забирали. Ты сидела на заднем сиденье, держала его, завёрнутого в одеяло с зайцами, а я вёз и боялся, что не справлюсь с управлением от счастья — руки тряслись, пока руль держал. А потом, когда Соня родилась, ты ночами не спала, качала её, а я приносил тебе чай — тот зелёный, что ты любила, — и мы сидели вот тут, на этой кухне, на этих стульях, и ты смеялась, что я чайник пережёг, а он потом вонял горелым пластиком неделю. Я всё это помню, Мира, и каждый день, пока я тут живу, сплю на этом диване, слышу, как ты с утра воду кипятишь, я вижу это — в твоих глазах, в детях, в этом доме. Я ушёл, потому что струсил, потому что не мог смотреть, как ты всё тянешь — Сонины реабилитации, Машины истерики, Димину замкнутость, — а я сижу, как бесполезный пень, и ничего не могу. С Мариной было проще — там не было этого груза, этих глаз, этой твоей силы, которая меня убивала, потому что я рядом с ней не чувствовал себя никем. Но я ошибся, Мира. Я потерял вас, потерял всё, и это моя вина. Я думал, может, ты передумаешь, пока я тут, пока мы делим эту квартиру. Но я слышу тебя. Я понимаю, что ты больше не можешь.
Я слушаю его, и с каждым словом что-то внутри откликается — не болью, а усталой памятью. Это уже было, и я всё это пережила, но всё равно щемит. Вспоминается та ночь: он включил пустой чайник, тот начал дымиться, а я смеялась, не могла остановиться. Соня сопела в кроватке, и тогда мы были по-настоящему счастливы — тихо, просто, без вопросов. Только потом это счастье стало трещать по швам, медленно и незаметно, пока не развалилось совсем.
И вот я уже смотрю, как он уходит — молча, без попыток что-то объяснить, просто берёт свою сумку и исчезает. Хлопает дверь, и всё. Остаётся тишина и пустое место, где он был. Вспоминаю себя — без сна, с тряпкой в руках в подъезде, с мешками под глазами после трёх часов сна, с Соней, кричащей в своей очередной истерике. Я держу её за руки, чтобы не поранила ни себя, ни меня. И в этот момент я выдыхаю — глубоко, будто из самого дна, и понимаю, что больше не могу плакать. Глаза щиплет, но я сдерживаюсь. Потому что впервые вижу всё ясно. Без оправданий. Без надежд. Просто — как есть. И это, наконец, даёт мне покой.
  
— Ты живёшь здесь, Серёж, потому что тебе просто некуда пойти. Пока не решим, что с квартирой, разводом, всеми этими бумажками, которые я даже открывать не хочу, — говорю я. Голос у меня ровный, даже твёрдый, хотя внутри всё натянуто до предела. — Но ты каждый день передо мной. Сидишь по утрам в этой своей старой футболке, кашляешь по ночам так, что я просыпаюсь и лежу, глядя в потолок. Лезешь в холодильник и берёшь тот же йогурт, что и Дима. И каждый раз я думаю: может, я зря всё это? Может, я просто устала, обозлилась, запуталась? Но потом я вспоминаю, как мыла подъезды, чтобы у детей был ужин. Как сидела с Соней, когда ей ставили уколы, и медсестра просила держать крепче, а у меня руки тряслись. А ты в это время был с Мариной, покупал игрушки её сыну. Как будто нас не было. Как будто мы — просто неудобная глава, которую можно пролистнуть.