Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Маша хихикает, но, когда Сергей выходит из детской с Соней на руках, её улыбка тускнеет. Она бросает на него короткий взгляд, сжимает губы, но при бабушке сдерживается, только бурчит:
— Я в комнате поем, — и уходит помогать Нине с тарелками.
Мы садимся все за стол. Нина все же настояла, чтобы мы были вместе, как семья, хоть это слово сейчас режет мне слух. Я ставлю котлеты, пюре, нарезаю огурцы, которые Дима любит с солью. Соня сидит рядом со мной, тянется за ложкой, а Нина подкладывает ей картошку, приговаривая:
  
— Ешь, солнышко, расти большая.
Сергей напротив, неловко ковыряет вилкой в тарелке, а Дима — справа от меня, хмурый, ссутулившийся, смотрит в свою еду, как будто она ему враг. Маша болтает с Ниной про школу, старательно игнорируя отца, но я вижу, как её пальцы нервно теребят салфетку.
Сергей вдруг откашлялся, кладёт вилку и говорит, глядя на сына:
— Дим, завтра после школы заберу тебя, поедем на футбол, как раньше. Помнишь, как мы с тобой на стадион ходили, пиццу брали?
Я напрягаюсь, Маша замирает, а Дима медленно поднимает голову. Его глаза темнеют, губы дрожат, и я вижу, как он сжимает кулаки под столом. Тишина повисает, как перед взрывом, и вдруг он вскакивает, опрокидывая стул с таким грохотом, что Соня вздрагивает.
— На футбол?! — кричит Дима, и его голос срывается, переходя в хрип, будто горло раздирает от боли, которую он слишком долго держал внутри. Его глаза, тёмные, как у Сергея, пылают яростью, слёзы блестят, как осколки стекла, и я вижу, как дрожат его губы. — Как раньше? Ты серьёзно? Я тебя ненавижу, понял? Ты ушёл, бросил нас, оставил одних, этого пацана чуть ли не сыном своим считал. А теперь вернулся, как будто ничего не было? Я сбежал от тебя тогда, потому что ты с этой Мариной и её сопляком… Ты мне больше не отец! Ты меня предал, ты нас всех предал! А ты, мама, — он резко поворачивается ко мне, и в его взгляде такая смесь гнева и отчаяния, что я задыхаюсь, — ты слабачка, раз его впустила обратно! Ты всё простишь, да? Я думал, ты сильная, а ты просто тряпка! Почему я что, должен притворяться, что всё нормально? Я вас всех ненавижу, ненавижу эту семью, этот дом, эту жизнь!
Он хватает свою тарелку с такой силой, что пальцы белеют, и швыряет её на пол — звон разбитого стекла режет уши, котлета размазывается по кафелю жирным пятном, осколки разлетаются, один долетает до моих ног, царапает кожу через носок.
Дима выбегает в свою комнату, хлопнув дверью так, что стёкла звенят, как колокола, а люстра над столом качается, отбрасывая тени на стены.
Я сижу, оцепенев, чувствуя, как сердце колотится в горле, как кровь стучит в висках, а слёзы, которые я держала весь вечер, текут по щекам горячими ручьями, оставляя солёный привкус на губах. Маша застыла с вилкой в руке, Соня прячет лицо в ладошки, а Нина Петровна смотрит на меня с такой болью, что я едва выдерживаю её взгляд.
Сергей вскакивает, ножки стула скрипят по полу, он делает шаг к двери, но я хватаю его за руку — пальцы впиваются в его запястье, ногти оставляют красные следы.
— Не смей, — шиплю, и голос дрожит от злости, отчаяния, ненависти, которую я сама не хочу чувствовать. — Это все из-за тебя, ты его довёл. Не лезь, я сама его успокою.
Он смотрит на меня, глаза растерянные, полные вины, но кивает. Я иду к Диминой комнате, но все равно Сергей следует за мной, как тень. Я никак это не комментирую. Несмотря на пропасть между нами, несмотря на то, что я хочу кричать на него так же, как Дима. Коридор кажется бесконечным.
Я стучу в дверь, тихо, почти шепчу:
— Дим, открой, это мама, пожалуйста.
Тишина, только тяжёлое дыхание за дверью, а потом глухой стук, треск ткани.
Мы входим, и я вижу, как он сидит на полу, спиной к стене, обхватив колени руками. Лицо в красных пятнах от слёз, волосы растрёпаны, а вокруг валяются обрывки его футбольной формы — зелёной майки с номером «10», той, что Сергей подарил ему год назад, когда Дима впервые забил гол на тренировке и прибежал ко мне с горящими глазами: «Мам, я как Месси!» Теперь она разорвана, как наша семья…
Сажусь рядом с ним, не касаясь, просто опускаюсь на холодный пол. Дыхание сына неровное, всхлипы рвутся из него, как из раненого зверя, и я молчу, давая ему время. Сергей стоит у двери, растерянный, тень падает на его лицо, и он наконец говорит, голос хриплый, надломленный:
— Сынок, прости меня. Я не хотел, чтобы так получилось. Я был дураком, я…
— Замолчи! — обрывает его Дима, но уже тише, без крика, и я вижу, как он сжимается, как подросток, который хочет казаться взрослым, но всё ещё тонет в этом страхе, что его бросили навсегда.
Я кладу руку ему на плечо, осторожно, как будто он стеклянный, и он вздрагивает, но не отталкивает. Его кожа горячая, дрожит под моей ладонью, и я шепчу:
— Дима, посмотри на меня. Я не слабая, слышишь? Я одна тащила все на своих плечах, ночами не спала. Я все для вас сделаю. Просто я не знаю, как правильно. У взрослых не так все просто, как тебе могло показаться. Я не простила папу, я просто… я не знаю, как вас защитить по-другому. Но я тебя люблю, больше всего на свете, и мне так больно, что ты это носишь в себе.
Он молчит, но я вижу, как слёзы текут по его щекам, как он кусает губу, чтобы не разрыдаться в голос. Я придвигаюсь ближе, обнимаю его, прижимаю к себе, чувствуя, как его плечи дрожат, как он цепляется за мою кофту, будто боится, что я исчезну.
И тут Сергей делает шаг, садится с другой стороны, неуверенно, будто боится, что его прогонят. Он кладёт руку на спину Димы, и тот сначала напрягается, но потом что-то в нём ломается — сын поворачивается, смотрит на нас обоих, глаза красные, полные боли, и голос его срывается:
— Я вас люблю… люблю. Но я не хочу, чтобы всё было как раньше! Не хочу притворяться, что ничего не было, что ты не ушёл, что не бросил нас! Я вас ненавидел, но я так боялся, что вы меня бросите совсем, что я никому не нужен… Простите, что я сбежал, что я молчал, я просто… я не знал, как сказать…
Он плачет, громко, взахлёб, как маленький. Его слёзы текут по моей шее, горячие, солёные, и я обнимаю его крепче, чувствуя, как Сергей обнимает нас обоих, как его руки дрожат, как он шепчет:
— Прости, сынок, прости.
Мы сидим так — втроём, на полу, среди обрывков майки, в комнате, где ещё висит его рисунок с первого класса: «Моя семья» — мама, папа, Маша, он сам и маленькая Соня в коляске. Дима всхлипывает, утыкается мне в плечо, и я понимаю — это не конец боли, но момент, когда она вышла наружу, как гной из раны. Он не хочет «как раньше», потому что «раньше» — это ложь, это иллюзия, которую мы все потеряли, но он любит нас, несмотря на всё, и это — как тонкая нить, которая ещё держит нас вместе.
Позже мы выходим в кухню, оставив Диму спать. Он уснул свернувшись, как котёнок, и я укрыла его одеялом.
Ужин заканчивается в тишине, Маша обнимает Нину, шепчет: «Не уезжай, бабуль», а Сергей молча убирает осколки, будто это может что-то исправить. Я смотрю на закрытую дверь Диминой комнаты и думаю, что этой боли уже никогда не забыть ни мне, ни детям. Нас не склеить. У каждого в душе боль и рана, которая всю жизнь будет давать о себе знать.
  
Глава 34
 
Все уходят с кухни, оставляя за собой тишину. Нина Петровна надевает пальто, завязывает свой красный шарф с привычной резкостью и смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но передумывает.
— Мира, я поехала, — говорит она, голос усталый. — Серёжа отвезёт. Ты держись тут, и подумай о себе, слышишь? Не только о детях.
  
Я киваю, обнимаю её, чувствуя тепло её рук через толстую шерсть пальто, и шепчу:
— Спасибо, Нина Петровна.
Она отстраняется чуть-чуть, держит меня за плечи, смотрит в глаза, и голос её становится мягче.
— Мира, ты меня послушай, — говорит она тихо, почти шёпотом, чтобы дети не услышали. — Я знаю, как тебе тяжело. Но ты не молчи, если что — звони мне, хоть ночью, хоть утром. Я приеду, разберёмся. Ты не одна, поняла?