Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Хватаю куртку со спинки стула и иду к двери, слыша, как она вскакивает и орёт мне в спину:
— Посмотрите на него, совсем заврался! Я всё сделаю, чтобы Мира с тобой не сошлась, слышишь меня? Не понимаю, как только она выбрала такого кобеля, как ты, Сереженька. Я б на ее месте даже замуж за такого гнилого человека не выходила!
Я останавливаюсь у порога, оборачиваюсь и смотрю на неё с холодной яростью.
  
— На такой, как вы, я бы и сам никогда не женился, — бросаю небрежно. — Хорошо, что Мира на вас совершенно не похожа.
Дверь хлопает за мной, её крики заглушает шум лестницы, и я выхожу на улицу, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Внутри всё дрожит — от злости, от вины, от осознания, что я потерял больше, чем смогу вернуть. Но одно я знаю точно: я буду бороться за Миру и детей, даже если весь мир будет против меня. И уж точно не с помощью таких, как её мать. Шагаю к машине, сжимая кулаки, и впервые за долгое время чувствую, что хоть что-то сделал правильно — защитил тех, кого люблю, даже если слишком поздно.
Куртка висит на плече. Бросаю её на заднее сиденье машины и сажусь за руль. Руки дрожат — то ли от злости, то ли от адреналина, но я завожу двигатель и выезжаю на дорогу. Сначала нужно заехать по делам — пара звонков, встреча с клиентом, подписать бумаги. Голова гудит, но я заставляю себя сосредоточиться.
Пока еду, мысли крутятся вокруг тёщи. Она всегда была такой — ядовитой, резкой, готовой уколоть в самое больное место. Я закрывал на это глаза, делал вид, что меня не касаются её вечные конфликты с Мирой. Думал, это их дело, семейные разборки, мне туда лезть не стоит.
А теперь понимаю, как это било по Мире. Она же по сути одна — кроме детей и пары подруг, с которыми она и то стала редко общаться, у неё нет никого. Родная мать не поддержка, а камень на шее. И я, вместо того чтобы быть рядом, сбежал, оставил её разбираться со всем этим дерьмом в одиночку.
Дела тянутся до вечера, и я, закончив, сворачиваю в магазин. Хватаю корзину и иду вдоль полок — молоко, хлеб, крупы, мясо, овощи, что-то сладкое для детей. В голове крутится мысль, что я должен что-то сделать, хоть что-то, чтобы показать Мире, что я не просто слова на ветер бросаю.
Уже темно, когда я подъезжаю к её дому. Пакеты тяжёлые, но я тащу их в подъезд, поднимаюсь на этаж и звоню в дверь. Сердце колотится — я не знаю, что она скажет, увидев меня снова.
Мира открывает, и её лицо сразу хмурится. На голове гарнитура, глаза усталые, под ними тёмные круги. Она явно не в духе.
— Серёжа, что тебе надо? — голос резкий, почти злой. — Приезжай потом, я занята. Смена начинается, и у меня нет никаких сил с тобой что-то обсуждать.
Делаю шаг вперёд, ставлю пакеты у порога и смотрю на неё спокойно, но твёрдо.
— Иди работай, Мира, — говорю я, стараясь звучать как мужчина, а не как мальчишка, который оправдывается. — Я не буду лезть с разговорами. Только продукты в холодильник положу, и всё.
Она смотрит на меня с недоверием, но кивает, отворачивается и идёт к столу на кухне, где уже стоит ноутбук. Я прохожу внутрь, закрываю дверь и начинаю разбирать пакеты.
Пока раскладываю еду по полкам, меня терзает мысль: она не только подъезды моет, но ещё и ночами работает. Как она вообще справляется? Это же ад — тащить всё на себе, без отдыха и передышки.
Слышу, как она тихо говорит в гарнитуру, отвечает на какие-то вопросы, и понимаю, что дети уже спят — в квартире тишина, только её голос и стук клавиш.
Закончив с кухней, я иду в зал. Там бардак — игрушки Сони разбросаны, на столе учебники Димы, Машина куртка валяется на диване. Я молча собираю всё, складываю, вытираю пыль. В ванной заряжаю стирку, протираю полы. Возвращаюсь на кухню, достаю мясо, картошку, начинаю готовить — просто, но сытно, чтобы утром было что поесть.
Всю ночь не сплю, двигаюсь тихо, чтобы не разбудить детей, и каждую минуту думаю о том, как Мире тяжело. Она сидит за столом, глаза красные от усталости, но продолжает работать, а я чувствую себя виноватым ещё больше — я ведь часть этого её груза, я его создал.
Мира периодически оглядывается на меня, и вижу в её глазах вопрос, удивление, но она ничего не говорит, продолжая работать. Я же чувствую странную лёгкость, несмотря на усталость. Я наконец делаю то, что должен был делать давно.
К утру, когда она заканчивает смену, ставлю перед ней тарелку с горячим завтраком — картошка с мясом, кусок хлеба — и чашку кофе. Она снимает гарнитуру, смотрит на меня, и в её глазах мелькает удивление, но она молчит.
— Иди спать, Мира, — говорю я тихо, но уверенно. — Я сам отвезу Соню на реабилитацию. Хочу, чтобы ты отдохнула и посвятила день себе. Пол в подъезде вымою, детей разбужу, а потом уйду на работу.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я вижу, как усталость пересиливает её желание спорить. Мира просто кивает и отворачивается, утыкается взглядом в тарелку. Я слышу, как в комнатах начинают шевелиться Маша и Дима — их будит запах еды. Они выходят на кухню, и я ловлю их хмурые взгляды.
Маша закатывает глаза, пробормотав что-то вроде «опять ты тут», а Дима просто молча садится за стол, избегая смотреть на меня. Они едят быстро, не говоря ни слова, и уходят в школу, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Я понимаю их — я для них сейчас чужак, который разрушил их мир, и я не виню их за это.
Остаётся Соня. Захожу в её комнату, она уже проснулась, сидит на кровати, теребит край одеяла — её привычка, когда она волнуется. Я давно не занимался ею сам, не брал на себя эту ответственность. Сажусь рядом, тихо говорю:
— Привет, солнышко. Сейчас мы поедим и поедем на занятия, ладно?
Она не смотрит на меня, но кивает, и я помогаю ей собраться — одеваю, причесываю, кормлю завтраком. Всё это время я чувствую, как внутри растёт тепло — я скучал по ней, по её тихому присутствию, по тому, как она доверчиво кладёт руку в мою, даже если не говорит ничего вслух.
Теперь я не отступлю. Мира слишком долго была одна, и я сделаю всё, чтобы ей стало легче — не ради прощения, а ради неё и детей. Это мой долг, и я его выполню, даже если она никогда не пустит меня обратно в свою жизнь. Впервые за долгое время поступаю как мужчина, и это даёт мне силы двигаться дальше.
  
Глава 26
 
Я сажусь в машину, Соня уже пристёгнута на заднем сиденье. Её маленькие руки теребят край рукава. Утро только начинается, воздух ещё прохладный, и я включаю печку, чтобы дочери было комфортно. Сегодня я решил взять её с собой по делам — нужно заехать в пару мест, забрать документы, а потом отвезти её на реабилитацию. Но для меня это целое испытание, с Соней всегда непросто. Её диагноз для меня до сих пор до конца непонятен, хотя я, конечно, должен был вникать, интересоваться…
Но теперь-то все иначе! Я решительно настроен доказать и себе, и Мире, что могу быть хорошим отцом не только для Маши и Димы, но и для нашей маленькой Сони.
Дочь молчит, смотрит в окно, и я знаю, что любое резкое движение или громкий звук может её напугать.
Первая остановка — офис клиента. Я паркуюсь, оборачиваюсь к ней.
— Соня, посидишь тут минутку? Я быстро, — говорю тихо, стараясь не нарушить её хрупкое спокойствие.
Она не отвечает, только чуть кивает, продолжая смотреть на стекло, где капли вчерашнего дождя оставили разводы. Я выхожу, бегу за бумагами, но всё равно чувствую, как нервы натягиваются — вдруг ей станет плохо, вдруг начнётся паника?
Возвращаюсь через пять минут, открываю дверь, и вижу, что она сидит в той же позе, но её пальцы теперь сжимают рукав сильнее. Я сажусь за руль, пытаюсь заговорить.
  
— Всё нормально, солнышко? — спрашиваю мягко.
Она не смотрит на меня, но вдруг тихо бормочет:
— Бу-у-у, — на ее языке это значит, что шумно.
Замираю. Она редко говорит, и каждый раз её слова — как маленький подарок. Я понимаю, что она имеет в виду гул печки, который я даже не замечаю.
— Прости, сейчас сделаю потише, — я убавляю печку, и шум становится почти неслышным. Она расслабляет плечи, и я чувствую, как внутри что-то сжимается от нежности. — Лучше?