Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Дверь хлопает за нами, и я почти бегу вниз по лестнице, прижимая Соню к себе, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. На улице холодный ветер бьёт в лицо, но я не останавливаюсь. Внутри всё горит — от злости, от боли, от того, что мама выбрала сторону того, кто нас предал. И он поступил как подлец. Нашел себе благодарного слушателя и поддержку.
  
Глава 25
   
Сергей
Сижу на кухне у тёщи, глядя в пустую чашку. Мира ушла, хлопнув дверью так, что стекло в окне задрожало. Внутри всё сжимается от осознания, что я сделал только хуже. Её слова и взгляд, полный боли и ярости, жгут меня, как раскалённое железо, и я понимаю, что этот мой приход сюда был ошибкой. Соня всхлипывала, цепляясь за её руку, а я даже не успел ничего сказать, чтобы её успокоить. Да и что бы сказал?
Всё, что я хотел исправить, рухнуло прямо у меня на глазах, и теперь я сижу тут, как побитая собака, а тишина на кухне давит, как бетонная плита.
Тёща ходит кругами, её шаги гулко отдаются по линолеуму, и она вдруг останавливается, упирает руки в бока и смотрит на меня с таким видом, будто я только что её лично оскорбил.
— Ну вот, а я тебя предупреждала! — вдруг вскидывается она, хлопая рукой по столу так, что чашка подпрыгивает. — Я же говорила, надо было по-другому сделать! Я её знаю, как облупленную!
Отрываю взгляд от чашки, хмурюсь, чувствуя, как раздражение начинает тлеть внутри.
— Что?
— Что-что?! — она раздражённо машет рукой, будто я тугодум, который не понимает очевидного. — Ты зря сразу ей на глаза попался! Надо было мне сначала её обработать. Спокойно объяснить, что ты исправился, что понял, что совершил ошибку. А потом бы ты вышел, как сюрприз! А теперь она уйдёт, ещё больше надумает, тебя возненавидит, и всё!
Я фыркаю, откидываясь на спинку стула, и тру переносицу, пытаясь сдержать нарастающий гнев.
— Что за бред?
— Не бред! — она давит на меня, голос её уже раздражённый, даже назидательный. — Женщины такие, Серёж, они все такие! Пока не смягчишь, пока не объяснишь правильно, только хуже сделаешь! А ты вылез сразу, как дурак, вот она и взбесилась!
— Она меня уже ненавидит, вы что, не видите? — бросаю я резко, чувствуя, как внутри всё кипит. — Что бы это изменило, Валентина Петровна? Она бы всё равно меня не простила. И знаете что? Она права. Я сам всё разрушил, своими руками. Вы думаете, я сюда пришёл просто так, потому что мне некуда идти? Нет, я пришёл, потому что хотел всё объяснить, хотел попросить прощения, но я даже этого толком сделать не могу!
Она прищуривается, садится напротив меня, скрестив руки на груди, и смотрит с лёгким недоверием, будто я какой-то пациент, которого она собирается препарировать.
— Ну так объясни, раз уж начал. Что у тебя вообще с этой Мариной было? Почему ты всё бросил ради неё? Куда ты вообще полез с этой бабой?!
Я сжимаю зубы, чувствуя, как её слова бьют по больному, но она не останавливается.
— Не начинайте, — хриплю я, но она уже завелась.
— Нет, давай начну! — она подаётся вперёд, её голос становится громче, почти криком. — Ты дурень, Серёжа! Какого чёрта ты вообще с ней связался?!
Я резко встаю, стул скрипит подо мной, но ухожу я не сразу. Что-то внутри ломается. Мне нужно выговориться, выплеснуть всё, что гниёт в груди, как яд.
— Хотите знать? Хорошо! — бросаю ей в лицо, и мой голос срывается от напряжения. — Я ушёл не потому, что влюбился в Марину! Я ушёл, потому что сам не знал, чего хочу! Потому что рутина сожрала мозг, потому что я всё время чувствовал, что только и делаю, что вкалываю, а дома всё равно я плохой! После рождения Сони всё изменилось. Мира была вся в детях, в заботах, в больницах. Я приходил домой, а там тишина, только её усталые глаза и бесконечные списки дел. Я чувствовал себя лишним, понимаете? Как будто я не нужен и только мешаю.
Тёща хмыкает, её губы кривятся в презрительной усмешке.
— И ты решил, что с другой бабой будет проще?
Я горько усмехаюсь, качая головой, и продолжаю, не обращая внимания на её сарказм.
— Да, чёрт возьми, решил! Решил, что если уйду, то станет легче! Что вдруг она будет мягче, проще, не будет требовать, не будет пилить! Марина появилась случайно — работала в соседнем офисе, пересекались по делам, начали болтать. Она была… другая. Лёгкая, весёлая, без этого груза. Я не планировал ничего серьёзного, клянусь вам, просто хотел отвлечься. Но она начала цепляться ко мне, говорить, что я ей нужен, что её сын меня любит. И я… я повёлся. Думал, что смогу быть для них кем-то, что это как-то заполнит пустоту.
— Ну, молодец! — она хлопает в ладоши, её голос пропитан ядом. — Прям победитель по жизни!
— Да не орите вы на меня! — срываюсь я, глядя на неё в упор, и чувствую, как гнев начинает вытеснять стыд. — Я и без того знаю, что натворил!
— Так я тебя вразумить пытаюсь! — она подаётся вперёд, её глаза сверкают, но я уже не могу остановиться.
— Ага, пытаетесь, — язвительно усмехаюсь. — Только не тем способом. Я всё понимаю, Валентина Петровна. Всё закрутилось — встречи, её звонки, слёзы, если я не приходил. Я не заметил, как потерял контроль. Думал, что смогу держать это в тайне, что Мира не узнает. Но она узнала. И не просто узнала, а пережила это. А я вместо того, чтобы остановиться, пошёл дальше — притащил Марину с её сыном к нам, думал, Машка с Димкой привыкнут, что это нормально. Какой же я был идиот…
Замолкаю, опуская голову, и голос мой становится тише, почти шепотом.
— Когда Дима сбежал, я чуть с ума не сошёл от страха, но даже тогда не остановился. А потом Марина начала выносить мне мозг, требовать, чтобы я ушёл к ней совсем, и я понял, что это не жизнь, что я потерял всё настоящее ради какой-то иллюзии. Я бросил её, но было уже поздно. Мира меня ненавидит, и я её понимаю. Я виноват, Валентина Петровна, по уши виноват, и не знаю, как это исправить.
Тёща смотрит на меня долго, её глаза сужаются, и я вижу, как она начинает смягчаться — не ко мне, а к своей версии правды.
— Ну вот видишь, Серёжа, — говорит она наконец, и её голос становится почти ласковым, но с ядовитым подтекстом. — Ты человек, ошибся, с кем не бывает. А Мира? Она же упрямая, как ослица! Всё время на своём стоит, никого не слушает. Это она тебя довела, вечно со своими детьми, как наседка, а мужика-то и не замечает! Вот ты и сорвался.
— А ей не нужен я! — резко обрываю я, чувствуя, как гнев снова ползёт по венам.
— Да потому что она дура! — вдруг бросает она, разводя руками, и я застываю.
Медленно поворачиваюсь к ней, внутри всё холодеет.
— Что?
— Да-да, дура, — продолжает она, распаляясь всё больше. — Вместо того, чтобы вернуть мужа в семью, она теперь будет гордость свою холить да лелеять! Сидит вся иссохшая, работает как ломовая лошадь, двое нормальных детей и один этот…
Тёща запинается, но мне не нужно слышать, как она закончит фразу. Во мне всё закипает, как лава, готовая вырваться наружу. Я резко делаю шаг вперёд, припечатывая её взглядом.
— Не смейте так говорить, — мой голос низкий, угрожающий, и она вздрагивает, но тут же хмурится, будто не ожидала, что я её прерву.
— Да ладно тебе, Серёж…
— Я сказал — заткнитесь, — обрываю я, и в моём тоне нет ни капли мягкости. — Вы хоть понимаете, что несёте? Дима, Маша, Соня — это мои дети, и я их люблю такими, какие они есть! А Мира — лучшая мать, какую я только видел, она за них горой стоит, пока я всё рушил! И если кто тут и виноват, так это я, а не она! Вы хоть понимаете, что она пережила из-за меня? А вы тут сидите и поливаете её грязью, вместо того чтобы поддержать свою дочь!
  
Валентина Петровна открывает рот, её лицо наливается злостью, но я не даю ей вставить слово.
— Пока вы не станете нормальной бабушкой, пока не научитесь адекватно относиться к собственным внукам, не смейте звонить, приходить, и вообще, не лезь в нашу жизнь! — я почти кричу, чувствуя, как гнев выплёскивается наружу. — И вообще, идея прийти к вам была дерьмовая. Я хотел помощи, а получил только этот ваш яд. Мира права, что не хочет меня видеть, и я её не виню. Но я не дам вам топтаться по ней и по моим детям!