Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Я беру контейнер с пирогом, закидываю в сумку воду и перекус для Сони, и мы выходим.
Сегодня хотя бы не идёт дождь.
На автобусе добираемся до реабилитационного центра. Внутри привычная суета сразу обволакивает нас: медсёстры снуют туда-сюда, в коридоре слышны голоса детей и родителей. Соня крепче сжимает мою руку. Я наклоняюсь к ней, тихо шепчу:
— Всё хорошо, солнышко, сейчас отведу тебя к Лене, а сама поговорю с Мироном Андреевичем, ладно?
  
Она кивает, не глядя на меня, её взгляд скользит по полу, выискивая знакомые узоры на плитке — так она успокаивается. Я улыбаюсь краешком губ и веду её к кабинету логопеда, оставляю с Леной, которая уже встречает её тёплой улыбкой. Соня расслабляется, и я, бросив последний взгляд на неё, иду к кабинету Мирона Андреевича.
Дверь приоткрыта, и я стучусь, заглядывая внутрь. Белый халат надет как попало, рукава закатаны, на столе хаос — стопка медицинских карт, чашка с чем-то тёмным (скорее всего, остывший кофе) и телефон, по которому он лениво тыкает пальцем.
— Мира… — протягивает он, не поднимая взгляда, растягивая моё имя так, будто уже заранее устал от разговора. — Снова хотите поспорить со мной о гениальности моих методов? Или всё-таки признать, что я был прав?
Невольно улыбаюсь — его манера говорить всегда такая, будто он слегка издевается, но я уже знаю, что за этим скрывается человек, который не бросает слов на ветер.
— Ни то, ни другое, — выдыхаю я, закрывая за собой дверь. — Просто хотела сказать спасибо.
Это заставляет его оторваться от экрана и поднять на меня взгляд. Его брови лениво ползут вверх, а в серых глазах мелькает привычная насмешка.
— Ого, — он хмыкает, откидывается на спинку кресла, сцепляет пальцы в замок. — Надо же. И за что же мне такая честь?
— За то, что потратили на нас своё время. За помощь, — говорю я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё ещё бурлит от вчерашнего дня.
Он скептически прищуривается, будто я только что предложила ему что-то абсурдное.
— Вы же понимаете, что я сделал это не из-за вас?
— Конечно, понимаю. Но разве нельзя просто сказать "спасибо" без попытки всё испортить? — парирую я, чувствуя, как его язвительность начинает меня поддразнивать.
— Можно, — безразлично пожимает он плечами. — Просто я не доверяю людям, которые делают что-то без подвоха.
Я глубоко вздыхаю, достаю контейнер с пирогом из сумки и ставлю на его стол.
— Вот. Без подвоха. Угощайтесь, — спокойно говорю я.
Он медленно переводит взгляд на контейнер, потом на меня, снова на контейнер, затем обратно, как будто перед ним какая-то загадка, которую он не хочет разгадывать.
— Это взятка? — его голос звучит подозрительно, но в уголках губ уже дрожит усмешка.
— Что? — я моргаю, не сразу понимая, к чему он клонит.
— Вдруг вы подкупаете меня, чтобы я проявил к вам особое врачебное отношение?
— Да уж, мечта любой женщины — подкупить невролога пирогом, — фыркаю я, закатывая глаза.
— Эх, а я уже размечтался, — он делает трагическое лицо, но тут же лениво наклоняется вперёд, с интересом постукивает пальцами по крышке контейнера. — И что это за штука?
— Пирог. С мясом, — отвечаю я, скрестив руки.
— Хм, неплохо. Значит, вы хотите накормить меня, потому что вам кажется, что я не питаюсь нормально?
— Именно, — не скрываясь, киваю я, и он усмехается, открывая контейнер.
Аромат мяса и свежего теста заполняет комнату, и Мирон изучает содержимое так, будто я подложила туда что-то взрывоопасное, а потом закатывает глаза.
— Ну ладно, — протягивает он, будто делает мне одолжение. — Надеюсь, вы не добавили туда яда?
— Увы, он закончился, — парирую я, и он хмыкает, явно довольный моей колкостью.
— Жаль. Была бы эффектная смерть. Упал бы лицом в пирог, мир был бы избавлен от моей язвительности.
— Какой вы скромный, — фыркаю я.
— Вы слишком щедры на комплименты.
Он отламывает кусочек пирога прямо пальцами, пробует, жуёт, и я вижу, как его лицо на миг теряет привычную насмешливость. Он поднимает взгляд, смотрит на меня с лёгким недоверием.
— Чёрт, Мира, это вкусно, — говорит он наконец. — Ты точно сама пекла, а не купила, чтобы меня впечатлить?
— Точно сама, — улыбаюсь я. — Можете проверить, я тесто с нуля замешивала.
Он делает глоток уже остывшего кофе, морщится, отставляет чашку в сторону и снова смотрит на меня — уже внимательнее, без привычной кислой мины.
— Спасибо, конечно, но что-то мне подсказывает, что вы тут не только ради благодарности, — его голос становится серьёзнее, и он постукивает пальцами по столу.
— Почему вы так решили?
— Потому что у вас на лице написано, что вы загружены мыслями, — он кивает на меня, и я закусываю губу.
Конечно, он прав. Всегда прав. Но делиться этим с ним?
— Ладно, — он закрывает контейнер и откидывается в кресле, снова наблюдая за мной своими холодными серыми глазами. — Я съем ваш пирог. А вы идите, занимайтесь тем, чем должны. Как там Соня, кстати?
— Сегодня спокойная, — отвечаю я, чувствуя, как голос смягчается. — Лена её забрала на занятия. Она… ну, вы знаете, как с ней бывает. Шум её напрягает, но она старается. И Дима дома, отогрелся. Спасибо ещё раз.
— Слушай, Мира, — говорит он наконец, и его тон неожиданно теплеет, хоть и чуть-чуть. — Ты молодец, что держишься. С тремя детьми, с этим твоим бывшим… Не каждый бы справился. Но если что — ты знаешь, где меня найти. Только пироги не каждый день пеки, а то я разжирею и буду ещё ворчливее.
— Договорились, — смеюсь я тихо, но искренне. — Ешьте пирог, Мирон Андреевич.
Он кидает мне насмешливый взгляд, но потом чуть смягчает голос:
— Спасибо, Мира.
И это неожиданно греет внутри.
Я выхожу из кабинета, оставляя его с пирогом, и иду к Соне — пора забирать её с занятий.
Но в кармане начинает вибрировать телефон. Вытаскиваю его — на экране высвечивается «Мама». Сердце на миг сжимается, и я медлю, глядя на имя. Не хочу брать трубку. Я не сказала ей про разрыв с Сергеем. Не потому, что боялась её реакции, а потому, что не хотела. Потому что знала — вместо поддержки получу что-то в духе «Я же говорила, нельзя на мужиков рассчитывать», а то и хуже.
Всё началось ещё во время третьей беременности. Узнав о ней, мама была исключительно за аборт. Говорила, что я обвешиваю себя детьми, что буду как свиноматка, что рутиной загоню себя в могилу, а Сергей либо сбежит, либо станет меня ненавидеть.
— Ты с ума сошла? Третьего?! Ты, блин, многодетной матерью-героиней решила стать? — её голос тогда звенел от возмущения. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со своей жизнью?
Я тогда с ней поругалась. Так, что полгода не общались. А потом родилась Соня. И если мама ещё как-то мирилась с Машей и Димой, то Соню иначе как «инвалидом» не называла.
«Ты думаешь, это просто? Думаешь, ты справишься? Ты ломаешь свою жизнь, Мира!» — эти слова до сих пор горят в моей памяти, как раскалённое клеймо.
Я справлялась. Но её осуждение тянуло меня вниз, как камень на шее. Поэтому сейчас, когда её имя мигает на экране, первое, что мне хочется сделать — сбросить звонок. Но, чёрт возьми, я беру трубку.
— Алло, — голос мой звучит сухо, почти враждебно.
— Мира, привет, — её голос странный. Слишком ровный. Дружелюбный. И это сразу бьёт по нервам.
— Привет, мама, — отвечаю я, настороженно сжимая телефон.
— Как у тебя дела? Как дети? — она спрашивает так, будто мы каждый день мило болтаем, и я медленно моргаю, пытаясь понять, что за игру она затеяла.
— Всё нормально, — говорю я осторожно, как будто шагаю по тонкому льду.
  
— Ты где сейчас?
— Собираюсь выходить из реабилитационного центра с Соней, — отвечаю, и тут же жалею, что дала ей зацепку.
— Ой, ну вот опять ты по этим своим врачам, — она делает паузу, а потом вдруг говорит слишком небрежно: — Слушай, заезжай ко мне.
— Что? Зачем? — я почти задыхаюсь от удивления.