Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

— Папа, не уходи! Не бросай меня! — его голос тонкий, надрывный, и каждое слово режет меня, как нож.
«Она совсем ненормальная», — думаю я, чувствуя, как кровь закипает от ярости. — «Это же надо додуматься, втянуть ребёнка в свои манипуляции. Она сломает ему всю психику, таская домой каждого своего мужика и называя его папой. Сначала был тот алкаш, потом я, теперь кто следующий? Никитка будет думать, что все мужики — предатели, потому что она не умеет держать свою жизнь в порядке».
  
Застываю оттого, как кровь стынет в жилах. А потом поворачиваюсь к Марине, и ярость взрывается во мне, как граната.
— Зачем ты это делаешь?! — ору я, перекрикивая её всхлипы и плач Никиты. — Зачем ты втягиваешь ребёнка в свои игры, Марина?! Ты что, совсем с ума сошла?!
Она поднимает на меня взгляд, полный слёз и злобы, и кричит в ответ:
— А ты зачем его приручал?! Зачем внушал ему, что ты его отец, если не собирался им быть?! Это ты виноват, Серёжа! Ты дал ему надежду, а теперь бросаешь нас!
Её слова бьют меня, но я не позволю Марине переложить всё на меня. Наклоняюсь к Никите, пытаюсь отцепить его маленькие руки от своих ног, бормочу что-то успокаивающее, хотя голос дрожит от гнева:
— Никита, всё хорошо, не плачь, я не… — но он не слушает, только сильнее вцепляется в меня, и я чувствую, как внутри всё рвётся от этой сцены.
— Я никогда не собирался быть ему отцом! — рявкаю, выпрямляясь и глядя на Марину с такой злостью, что она невольно отступает. — Мне было вас жалко, понимаешь? Ты — никчёмная, неспособная ни к чему дура, которая цепляется за любого, кто посмотрит в твою сторону! Я просто помогал вам, а ты решила, что я теперь твой спаситель? Нет, Марина, это конец!
Она смотрит на меня, открыв рот, её лицо перекошено от шока и боли, но мне уже всё равно. Никита всё ещё плачет, обнимая мои ноги, и я чувствую себя чудовищем, но я не могу больше это терпеть. Поднимаю свои вещи, отстраняю мальчика — мягко, насколько могу, — и иду к двери.
Марина кричит мне вслед что-то бессвязное, но я не оборачиваюсь. Хлопаю дверью, спускаюсь по лестнице, и только в машине позволяю себе выдохнуть. Руки трясутся, в голове шум, а перед глазами — заплаканное лицо Никиты и пустые глаза Димы. Я потерял всё. И, кажется, уже не знаю, как это исправить.
Сажусь в машину, бросаю сумку на заднее сиденье и просто сижу, глядя в пустоту. Двигатель молчит, дождь тихо стучит по крыше, и я не знаю, куда ехать.
Домой? Какое там домой — у меня больше нет дома. Мира ясно дала понять, что не хочет меня видеть. Но ноги сами жмут на педаль, руки крутят руль, и я еду к нашему дому. Не знаю зачем. Может, просто чтобы быть ближе, чтобы убедиться, что они там, что Дима в тепле, что Соня и Маша спят спокойно.
Паркуюсь под нашими окнами, заглушаю мотор и откидываюсь на сиденье. Холод пробирает сквозь влажную куртку, но я не включаю печку — пусть. Может, это хоть немного отрезвит меня.
В голове крутится всё, что было. Я костерю себя на чём свет стоит. Как я мог так всё испортить? Ведь мог бы сейчас быть там, с ними. В тепле, в уюте их маленькой квартиры. Мира бы сварила что-нибудь вкусное — она всегда готовила так, что пальцы оближешь, даже из простых продуктов. Мы бы поужинали всей семьей, а после, уложив детей, сели бы с ней на диван. Я бы обнял её, притянул к себе, и мы бы смотрели какой-нибудь дурацкий фильм, смеялись над тупыми шутками.
Как же давно я не был близок с женой — её тепло, запах, тихий смех, когда я шептал ей что-то на ухо. Всё это было так просто, так естественно, а я взял и выкинул это, как ненужный хлам.
Смотрю на окна. Кухня светится — всю ночь напролёт, ни на минуту не гаснет свет. Она работает. После всего этого ада, после того, как искала Диму, как пережила мой приход, она не спит, а вкалывает.
От этого внутри снова закипает злость — на себя, на неё, на всю эту жизнь. Я вспоминаю, какой усталой она выглядела сегодня, какой худой, с этими тёмными кругами под глазами. Она себя гробит, а я… я даже не могу ей помочь, потому что сам всё разрушил.
Ночь тянется бесконечно. Я не сплю — то ли от холода, то ли от мыслей, которые жрут меня живьём. С рассветом, когда небо начинает сереть, выбираюсь из машины. Голодный, уставший, злой — на себя, на судьбу, на всё. Ноги несут меня в подъезд, я сам не знаю, что собираюсь делать.
И тут дверь её квартиры открывается, и выходит Мира — с ведром, тряпкой, шваброй, вся эта её уборочная амуниция в руках. Она выглядит ещё хуже, чем вчера, — бледная, осунувшаяся, с потухшими глазами. Увидев меня, она замирает, хмурится, и я вижу, как её губы сжимаются в тонкую линию.
— Ты зачем опять приехал? — голос её резкий, усталый, и она делает шаг назад, словно хочет захлопнуть дверь прямо перед моим носом.
Я молча подхожу, забираю у неё ведро и тряпку, игнорируя её удивлённый взгляд. Она пытается вырвать их обратно, возмущается:
— Серёж, отдай!
— Я перевёл тебе денег, — обрываю её, глядя прямо в глаза. Мой голос хриплый, но твёрдый. — Иди спать, Мира. Я сам всё вымою.
Она открывает рот, чтобы возразить, но я вижу, как её силы на исходе. Мира смотрит на меня — долго, тяжело, будто пытается понять, что мной движет. Потом качает головой, сдаётся, и молча уходит обратно в квартиру.
Стою с её ведром в руках, чувствуя себя одновременно идиотом и человеком, который хоть что-то может сделать правильно. Остаюсь в подъезде, начинаю мыть полы — молча, упрямо, будто это может хоть немного искупить всё то дерьмо, что я натворил.
  
Глава 23
 
Мира
Я захлопываю дверь за собой и стою в прихожей, всё ещё держась за ручку, как будто это поможет мне удержать равновесие. В шоке — мягко сказано. Сергей, который всю ночь просидел в машине под моими окнами, а теперь отобрал у меня ведро и тряпку, чтобы мыть подъезд? Это что, какой-то новый виток его странного поведения?
Я не понимаю, искренне ли он осознал свои ошибки или опять играет в свою игру — то ли хочет меня разжалобить, то ли доказать что-то самому себе. Голова гудит от усталости, мысли путаются, но одно я знаю точно: если он хочет мыть подъезды — да пусть моет. Мне сейчас не до разборок. Я слишком вымотана, чтобы спорить или искать подвох.
Пошатываясь, добираюсь до дивана, падаю на него, даже не раздеваясь, и закрываю глаза. Сон накрывает меня почти мгновенно — тяжёлый, без сновидений, как будто тело просто выключилось. Просыпаюсь через пару часов, когда солнце уже пробивается сквозь шторы, и первое, что чувствую — странное облегчение. Я поспала. Впервые за последние дни нормально поспала, пусть и недолго.
Встаю, потягиваюсь, и в голове крутится мысль: надо как-то отблагодарить Мирона Андреевича. Он ведь вчера бросил всё, чтобы помочь нам с Димой, возился с чужими детьми, хотя мог просто отмахнуться. Такой человек заслуживает чего-то большего, чем просто «спасибо».
Иду на кухню, ставлю чайник, начинаю думать, что подарить. Алкоголь? А вдруг он не пьёт — я даже не знаю его привычек. Деньги? Смешно даже думать — он врач, да и вряд ли возьмёт, да и сколько это должно быть, чтобы не выглядело глупо или унизительно? Нет, нужно что-то душевное, тёплое. Решаю испечь пирог — с мясом, сытный, ароматный. И забота, и мужчина пообедать сможет.
Достаю продукты, разогреваю духовку и начинаю замешивать тесто. В голове почему-то всплывает картина: Мирон сидит у себя в кабинете, вечно недовольный, с этой своей ленцой и насмешливыми глазами, а потом открывает контейнер с пирогом и, может быть, даже удивляется.
  
Я усмехаюсь своим мыслям, но продолжаю готовить.
Когда пирог готов, аккуратно перекладываю его в контейнер, заворачиваю в полотенце, чтобы не остыл, и поглядываю на часы. Пора выходить — Соню ждут занятия в реабилитационном центре. Сергей с утра всё вымыл и уехал. Куда? Вернулся на работу? Или просто пытается придумать новый способ пробиться обратно в мою жизнь? Я стараюсь не думать об этом. Дети в школе, Соня в своей тёплой куртке уже стоит у двери, тихонько перебирая пальчиками швы на рукавах — её привычка, когда она сосредоточена или волнуется.