Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Её дыхание учащённое, поверхностное, как у маленького зверька, который чувствует опасность. Я глажу её по спине, стараясь успокоить, но внутри меня уже начинает клокотать раздражение. Почему врач не говорит ничего? Почему просто сидит и смотрит?
Новый невролог лениво поднимает голову, смотрит на нас, делает пометку в карте и без тени приветствия произносит:
— Что ж, у вас как минимум один рефлекс работает.
  
Я моргаю, чувствуя, как моё раздражение начинает перерастать в гнев.
— Простите?
— Рефлекс "мама — моя территория". Классика. Хотя нет, дайте угадаю, это не просто "мама", а "мой единственный безопасный человек", верно?
Я открываю рот, но он уже продолжает, указывая ручкой на Соню:
— Так, что у нас тут? Тревожность на входе, гиперчувствительность, застывание, контакт избегает, но не до конца. Прогресс есть?
Смотрю на него, пытаясь понять, специально он себя так ведёт или просто такой по жизни. Его тон сухой, почти безэмоциональный, но в нём есть что-то, что задевает меня за живое. Как будто он смотрит на нас не как на людей, а как на объекты для изучения.
— А вы вообще кто? — спрашиваю я, чувствуя, как моё терпение начинает иссякать. Может, я ошиблась дверью?
Он откладывает ручку, откидывается на спинку кресла и смотрит на меня так, будто задавать этот вопрос было ошибкой.
— А вы?
— Мать.
— А я — врач. Теперь, когда мы оба знаем, кто мы такие, давайте займёмся ребёнком, а не бессмысленным выяснением, кто кому должен представляться первым.
Я вздыхаю, чувствуя, как у меня начинают сдавать нервы, но Соня цепляется за меня сильнее, и это главное — она здесь, она сейчас в стрессе, а значит, моя задача — успокоить её, а не спорить с этим… человеком.
— Ладно, — говорю я, стараясь сохранить спокойствие, — вы хоть имя своё назовёте?
Он лениво смотрит на меня, будто решает, стоит ли ему тратить на это энергию, а потом сухо бросает:
— Смирнов Мирон Андреевич.
— Хорошо, Мирон Андреевич, — говорю я, подталкивая Соню чуть вперёд, стараясь сделать это мягко, чтобы не спугнуть её. Мои пальцы слегка дрожат, но я стараюсь не показывать этого. — Что будем делать?
— Будем смотреть, что у нас тут, — отвечает он, и его голос звучит так, будто он уже знает ответ, но ему интересно, дойду ли я до него сама.
Мужчина поднимается с кресла, проходит мимо нас, небрежно, но точно оценивая каждое движение Сони, каждую её микрореакцию, её взгляд, позу, даже то, как она стоит. Его глаза — холодные, аналитические, как будто он видит не ребёнка, а набор симптомов, которые нужно разложить по полочкам. Но в этом есть что-то… профессиональное. Неприятное, но профессиональное.
— Как со зрительным контактом? — спрашивает он, не отрывая взгляда от Сони. — Поддерживает?
— Редко. Иногда мельком, но в основном избегает, — отвечаю я, чувствуя, как в горле комок. Это всегда больно — говорить о её особенностях, как будто я предаю её, выставляя напоказ её слабости.
Он кивает, резко приседает перед Соней, но не слишком близко, держит дистанцию, смотрит не на неё, а чуть в сторону, так, будто просто говорит сам с собой. Его движения точны, выверены, как будто он знает, как не спугнуть её.
— Соня, привет, — произносит он, и его голос звучит ровно, без давления и ожидания.
Она не реагирует. Её глаза устремлены в пол, пальцы слегка дёргаются, как будто она пытается удержать равновесие в этом мире, который для неё слишком громкий, яркий и… чужой.
Мирон Андреевич не пытается приблизиться, не зовёт, не делает резких движений, просто берёт со стола игрушку-антистресс, начинает медленно нажимать на неё пальцами, издавая мягкий, почти гипнотический звук. Щелчок. Щелчок. Щелчок.
Соня замирает, её пальцы чуть дёргаются, как будто она не уверена, стоит ли ей обратить внимание. Её взгляд мельком скользит по игрушке, но она не смотрит прямо. Она никогда не смотрит прямо на посторонних людей.
— Интересно, правда? — его голос ровный. Он не ждёт ответа, просто… наблюдает.
Соня смотрит в пол, но я вижу, как её внимание дрогнуло. Она заинтересовалась. Это маленькая победа, но для меня она огромна.
— Можно дать ей? — спрашивает Мирон Алексеевич меня, не поднимая глаз.
Я едва не смеюсь от абсурда вопроса.
— Она же здесь. Думаю, можно.
Он передаёт ей игрушку, медленно, не навязываясь, кладёт на расстоянии вытянутой руки. Его движения точны, как будто он знает, что любая ошибка может разрушить этот хрупкий момент.
Соня не берёт сразу, но пальцы чуть шевелятся. Она смотрит на игрушку, как будто пытается решить, стоит ли ей доверять.
Я жду. Сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно в тишине кабинета.
Мирон Андреевич молчит. Он не торопит её, не подталкивает, просто ждёт. Его терпение… оно почти пугает.
Проходит минуты две, прежде чем дочь делает движение и берёт игрушку, нажимает, издавая тот же мягкий щелчок, который он создавал раньше. Её пальцы сжимают игрушку, и она снова нажимает. Щелчок. Щелчок.
Он довольно кивает, будто ожидал именно этого.
— Слуховая чувствительность нормальная, фокус на тактильных ощущениях сохраняется, реакция на движение есть, но отложенная, — бормочет он, делая пометки. Его голос звучит так, будто он говорит сам с собой, но я знаю, что это не так. Он просто… не считает нужным объяснять мне всё.
— Как с жевательной моторикой? Есть проблемы с твёрдой пищей? — спрашивает он, не отрываясь от записей.
— Она ест только определённую текстуру. Например, бананы — да, но яблоки — нет. Картофельное пюре — да, но жареная картошка — нет.
— Классика. Из-за сенсорных особенностей язык воспринимает текстуры иначе. Вам нужно мягко вводить новые продукты, без насилия, но с поощрением.
— Мы пробовали, — говорю я, чувствуя, как во мне поднимается раздражение. Он говорит так, будто я ничего не делала, будто я не пыталась.
— Значит, пробовали неправильно, — бросает он, не глядя на меня.
Я поджимаю губы, но промолчу. Сейчас не время для споров. Соня всё ещё жмёт игрушку, иногда мельком бросая на него короткие взгляды. Очень короткие, но они есть. Он видит это.
— Так, — он закрывает карту. — Теперь двигательная активность. Насколько часто у неё хаотичные движения? Размашистые, несогласованные?
— Часто, но в основном в стрессовых ситуациях.
— То есть, когда она теряется, она начинает двигаться быстрее, а не замирает?
— Да.
— Значит, контроль есть, но он нарушается в моменты тревоги. Это уже кое-что. Надо смотреть, что будет в новой среде. Пойдёмте в сенсорную комнату.
Вздыхаю, беру Соню за руку, но она сама отпускает мою ладонь и медленно идёт вперёд.
Я широко открываю глаза.
— Ну ничего себе.
— А вы думали, она всегда будет держаться за вас? — усмехается он. — Дети, даже особенные, учатся быстрее, чем мы себе представляем. Просто им нужны правильные триггеры.
Я смотрю на него, на его уверенность, резкость, саркастичную манеру общения, и впервые за долгое время чувствую, что передо мной действительно специалист. Странный, резкий, неприятный, но знающий свое дело.
Когда мы заканчиваем с Мироном Андреевичем, я чувствую себя одновременно измотанной и воодушевлённой.
После его приёма мы проходим ещё нескольких специалистов — логопеда, дефектолога, ЛФК. Каждое занятие даётся мне всё тяжелее, Соня тоже устает, но держится. Когда мы наконец выходим из центра, я мечтаю только об одном — быстрее добраться домой и хоть немного отдохнуть перед ночной сменой.
Но, конечно, всё идёт не так. На улице льёт как из ведра.
Я хмурюсь, оглядывая серое небо, слышу, как крупные капли ударяют по асфальту, смывают пыль с тротуаров, превращая их в сплошное месиво. От такого ливня не спасёт ни капюшон, ни бег до остановки.
  
Тянусь к карману, достаю телефон, нажимаю кнопку включения… и ничего.
— Ну давай, давай, — шепчу, нажимаю ещё раз.
Экран остаётся чёрным, без единого признака жизни.