Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

— Чужих?! — я не верю своим ушам. — Это мои дети, Марина! Они не чужие!
— Ну, судя по их поведению, им так не кажется!
Я сжимаю челюсти, мои кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Кровь гудит в висках, мне хочется выматериться, развернуться и уйти, но я стою, дышу тяжело, будто только что выбежал марафон. Смотрю на неё и понимаю, что мы сейчас стоим по разные стороны пропасти.
  
— Ты знала, на что идёшь, Марина.
— Я думала, что ты разведешься. А не то, что ты будешь бегать за своей бывшей семьёй, как будто у тебя её отняли!
Я злюсь, но что-то в её словах цепляет меня, что-то тонкое, ядовитое.
— Ты думаешь, я делаю это ради Миры?
— Я думаю, ты не готов отпустить их.
— Они мои дети, Марина.
Она улыбается криво, горько.
— Да. Только кажется, что они так уже не считают.
Я хочу ответить, но в этот момент слышу за спиной быстрые шаги, и голос Маши пронзает воздух, заставляя меня напрячься сильнее, чем от слов Марины.
— Папа!
Я оборачиваюсь, вижу её — она бежит ко мне, глаза широко раскрыты, дыхание сбившееся, её руки дрожат, как будто она только что бежала через весь аквапарк. Сердце у меня сжимается от одного взгляда на неё.
— Что случилось?
— Дима пропал! — выпаливает она, хватая меня за руку, её пальцы холодные, как лёд. — Я нигде не могу его найти!
— Что значит "пропал"? — я чувствую, как внутри всё сжимается, как будто кто-то наступил мне на грудь.
— Я искала его везде! В раздевалке, у бассейна, в кафе — его нигде нет! Он просто исчез!
Я смотрю на Марину, но она уже отводит взгляд, её лицо напряжено, но она молчит.
  
Глава 16
 
Мира
Я не просто устала, а измотана до предела, до самой глубины души. Каждая клетка моего тела кричит о том, что больше не может продолжать жить в таком бешенном темпе. Ноги гудят, будто на них висят гири, спина ноет от постоянного напряжения, а голова — это отдельная история. Она будто наполнена тяжёлым, густым туманом, который не даёт мыслить ясно и дышать полной грудью.
Каждый день — это бесконечный круг. Работа, где я отвечаю на звонки, улыбаюсь в трубку, стараясь звучать бодро, хотя внутри — пустота. Потом домой, где меня ждёт уборка, готовка, стирка, бесконечный быт, который не даёт ни минуты покоя. Соня, школа, уроки. А ещё этот суд, проклятый развод, который тянется уже так долго, что я начинаю забывать, каково это — жить без этого напряжения. Все это висит надо мной, как дамоклов меч, готовый обрушиться в любой момент, и я не могу расслабиться, не могу позволить себе хотя бы на минуту забыть о том, что всё это ещё не закончилось.
Но даже это, даже этот бесконечный круговорот, я бы как-то пережила. Если бы не Сергей.
Он — как заноза, которая впивается всё глубже, стоит только попытаться её вытащить. Его внезапное рвение быть хорошим отцом вызывает у меня недоверие, почти подозрительность.
Где он был все эти годы? Когда я ночами не спала, укачивая Соню, когда я плакала от бессилия, когда я одна тащила на себе всё это?
А теперь он здесь. Теперь он вдруг решил стать идеальным отцом. Забирает детей, водит их по паркам, покупает им игрушки, тратит деньги, которых у меня никогда не было. И я не могу понять, что он пытается доказать. Себе? Им? Мне?
Каждую ночь, когда смена заканчивается, я закрываю ноутбук и чувствую, как глаза слипаются от усталости. Меня неминуемо посещают мысли обо всем этом. Я думаю о том, как Сергей выглядит в глазах детей. Он — праздник, радость. Тот, кто дарит им эмоции, которых мне не под силу им сейчас дать. А я? Я — это усталость, тени под глазами, руки в трещинах от моющих средств, запах хлорки и дешёвого кофе. Бесконечные мысли о том, как заплатить за квартиру, как найти время на Соню, как не сломаться под этим грузом. Я — это не весёлая, не лёгкая, не радостная. Просто та, кто просто пытается выжить.
И я боюсь. Боюсь, что однажды дети посмотрят на меня и решат, что с отцом лучше и проще. Что он даёт им то, чего я не могу. И как я могу с этим бороться? Как объяснить им, что моя любовь — это не подарки и не развлечения? Что она — в каждом моём вздохе, в каждой моей бессонной ночи, в каждой тревоге, которая не даёт мне покоя? Как я могу заставить их понять, что я люблю их не потому, что должна, а потому, что не могу иначе?
Сегодня Сергей повёз их в аквапарк. Я смотрела, как они собираются, как Маша молча натягивает куртку, как Дима избегает моего взгляда, и мне хотелось крикнуть: "Не уезжайте! Останьтесь!"
Но у меня нет на это права. Я не могу запрещать им видеть отца, мешать им проводить с ним время, даже если каждый раз, когда за ними закрывается дверь, моё сердце сжимается от боли.
Сегодня с утра чувствовала, что что-то не так. Какое-то предчувствие, тревога, которая не давала покоя. Но я промолчала. Потому что если скажу что-то, это будет выглядеть, как обида, как ревность, как попытка выставить Сергея плохим, а себя — жертвой. А я не хочу быть таковой. Я просто хочу, чтобы они знали, что я люблю их. Несмотря ни на что.
После обеда я собрала Соню, одела её в тёплый свитер, заплела ей косичку, стараясь сделать это аккуратно, хотя знаю, что через пять минут она всё равно начнёт распадаться. Её волосы такие тонкие, шелковистые, они всегда выскальзывают из резинок, как будто сопротивляются любым попыткам их укротить.
Я проверила сумку, убедилась, что всё нужное на месте — бутылка воды, сменная футболка, влажные салфетки, её любимая игрушка, без которой Соня может впасть в ступор, замкнуться в себе, потерять связь с реальностью. Только потом, уже в автобусе, я вспомнила о телефоне.
Смотрю на экран. Процент заряда — 7 %. Это плохо. Я его не зарядила.
Наверное, заснула на кухне перед самым выходом, не проверив, а теперь сажусь в автобус с почти севшим телефоном и чувством, что сегодня обязательно что-то случится. Это странное предчувствие, как будто где-то внутри меня включилась тревожная лампочка, мигающая красным.
Я убираю телефон в карман, выдыхаю, смотрю на Соню. Она сидит рядом, раскачивается, смотрит в окно, её пальцы шевелятся, перебирают воздух, словно что-то рисуют. Ей спокойно. Она в своём мире, где всё понятно и предсказуемо.
Мне — нет.
Когда мы приезжаем в реабилитационный центр, я едва успеваю подняться по лестнице, как меня останавливает координатор группы. Её лицо выражает что-то среднее между сочувствием и предупреждением.
— Мира, у вас сегодня новый невролог, я вас сразу предупреждаю, он… ну, специфичный.
— Специфичный? — я приподнимаю бровь, чувствуя, как внутри меня начинает клубиться лёгкое раздражение. Что это значит — "специфичный"? Почему всегда так, что к нам попадают либо равнодушные, либо странные?
— Как бы это сказать… прямолинейный. И без фильтров.
Я вздыхаю, чувствуя, как напряжение в плечах нарастает. Ну конечно, куда же без этого.
— И это проблема?
— Нет, конечно. Просто родители уже жаловались.
Ну, разумеется. Кто-то всегда недоволен. Кто-то всегда считает, что врачи должны быть идеальными, улыбающимися, готовыми выслушать каждую жалобу и сказать что-то утешительное. Но я уже давно перестала ждать идеальности от кого бы то ни было. Мне нужен результат. И только.
Мы с Соней проходим в кабинет, и первое, что я замечаю, — это мужчину, сидящего за столом с видом человека, которому глубоко плевать на всё происходящее вокруг. Он высокий, худощавый, с небрежно растрёпанными тёмными волосами, которые, кажется, никогда не видели расчёски, и пронизывающими серо-голубыми глазами, которые смотрят на мир с лёгкой насмешкой.
  
Врач выглядит так, будто только что проснулся и уже разочарован тем, что день начался. На нём чёрная футболка под белым халатом, рукава закатаны, на запястье простые часы, которые тикают почти неслышно. Его взгляд цепкий, насмешливый, но равнодушный одновременно.
Он не улыбается. Вообще.
— Соня, заходи, — говорю я, мягко подталкивая дочь вперёд, но она цепляется за меня, прижимается всем телом, зарывается лицом в мою руку.