Несгибаемый граф (СИ)

— А может, это я запамятовала, — императрица примиряющее махнула рукой. — Граф Шереметев временно отставлен из камер-юнкеров. Его необдуманные действия бросают тень на весь двор. Поэтому Николай Петрович должен немедленно отбыть в старую столицу и не покидать границ московской губернии!
Испугала бабу большим хером! Естественно, я не стал произносить этого вслух. Однако императрица хитра и хорошо разбирается в людях. Она сразу сделала выводы, глядя мне в глаза. Можно держать лицо, но с зеркалом души сложнее. Да и лицедей из меня никудышный.
  
— Я думала предоставить вам честь сопровождать наследника престола в Дармштадт, где пройдёт сватовство к его будущей жене, — окружившая нас публика сделала дружный вздох, глядя на меня с осуждением. — Но вы сами виноваты! Я вас более не задерживаю.
Делаю положенный поклон и удаляюсь в сторону выхода. Забавно, но Екатерина смотрела на меня спокойно, без всяких эмоций. Зато Брюс, Потёмкин и почему-то Загряжская едва скрывали злорадство. Странные они. Мне не нужна такая жизнь, и ехать обратно в Европу я точно не собирался. Далее нас рассудит время.
* * *
— Возможно, всё не так плохо, — произнесла тётушка строгим тоном.
Мне казалось, что Екатерина Борисовна устроит скандал. Но всё обошлось. На самом деле она гораздо умнее, чем показывает окружающим, и умеет сдерживать душевные порывы. Что и было доказано на практике.
Княгиня приехала в Фонтанный дом поздно вечером. Сначала она уточнила у знакомых детали и поинтересовалась настроением императрицы. Это ведь какая-то интрига. Думаю, на таком уровне редко принимают скоропалительные решения.
— Черткова в высшем свете не любят. Даже к его позору отнеслись спокойно. Съездит со своим покровителем на юг, а через год вернётся с новым чином и орденом. Ещё будет корчить из себя героя войны. Иной бы удавился от позора, но не этот. Пустой и мелкий человек! — продолжила тётушка. — Касательно второго происшествия, то многие тебе сочувствуют. Поддержки не жди, но и императрица всё понимает. Она не Анна Иоанновна, которая могла заставить князя жениться на карлице. И вся эта вакханалия, начавшаяся ещё при Елизавете Петровне, отвращает разумных людей.
Княгиня не говорила прямо, но и так ясно, о чём речь. Я тоже слышал мнение, что часть знати недовольна обстановкой при дворе. Все эти фавориты, бесконечные карнавалы, осыпание милостями недостойных людей попросту развращают общество. И дело не в свободе нравов, а расшатывании базовых основ государства. Поэтому многие дворяне и рванули в старую столицу, чтобы быть подальше от творящегося непотребства.
— Я уже отправила письма Вере Борисовне и Марфе Михайловне. Они окажут тебе поддержку и постараются удержать от ненужных порывов. Пожалуйста, постарайся хотя бы некоторое время вести себя спокойно. Применяй полученные знания, запускай свои проекты, благо денег хватает. Не забывай, что за тобой будут наблюдать. Как Тайная экспедиция, так и люди генерал-губернатора. В этот раз ошибку не простят, — наставляла меня княгиня. — Жалко, что Фетинья занедужила. Она бы тоже помогла ограждать тебя от ошибок.
Упомянутые Урусовой дамы — это её сестра Вера Лопухина, тётя Марфа Долгорукова и невестка Фетинья Лобанова-Ростовская. То есть близкие родственницы, имеющие большой авторитет в Москве. Заодно они входят в мощную и разветвлённую группировку, включающую в себя род Шереметевых. В основном это старые семьи, причём русского происхождения. Никаких немцев, шведов или прочих грузин. Хоть прадед моей матери — кабардинец, но в ней самой перемешалась кровь Трубецких, Одоевских и Прозоровских. В общем, Черкасские давно свои и не считаются выскочками.
— Ты меня слушаешь?
— Конечно, тётушка, — отвечаю совершенно искренне. — Обещаю вести себя прилично, применить свои знания на благо державы и постараюсь не посрамить род Шереметевых.
— Свежо предание, — вздохнула Екатерина Борисовна.
[1] Андрей Тимофеевич Болотов (1738 –1833) — русский писатель, мемуарист, философ-моралист, учёный, ботаник и лесовод, один из основателей агрономии и помологии в России. Внёс большой вклад в признание в России помидоров и картофеля сельскохозяйственными культурами.
 Глава 8 
Май 1773 года. Москва. Село Никулино, Московская губерния. Российская империя.
Москва, как много в этом звуке для сердца русского слилось! Ничего подобного. Деревня, только большая. Вернее, несколько островков благополучия, окруженных трущобами и грязью. Чем тут вообще восхищаться, кроме монастырей и церквей? Причём многие из них так обшарпаны, аж стыд берёт.
Именно такими оказались мои первые впечатления, когда мы вкатились в Первопрестольную по Тверскому тракту. Возможно, на мой эмоциональный фон повлияла дорога. Она далека не только от европейских шоссе, но даже от полотна в окрестностях Питера. Добавьте к этому отсутствие рессор, превратившее весь путь в бесконечную тряску. Не просто так грамотные люди предпочитают совершать дальние поездки зимой.
А ещё по прибытии в Тверь заморосил дождь. Вроде ничего необычного, но скорость движения существенно снизилась. Надо было послушать умных путешественников и переждать. Только Гидрометцентра здесь нет, как и шаманов, предсказывающих погоду. Ненастье ведь может растянуться на недели.
Мы ехали на двух каретах, не считая четырёх возов с вещами, инструментами и материалами. Большую часть пути я провёл с Василием Вороблевским и прибывшим в столицу прямо перед нашим отъездом Иваном Уваровым. Этот крепостной с весьма благородной фамилией оказался отцовским ревизором. Нас сопровождал верный Ермолай.
За десять дней пути мне удалось более-менее вникнуть в дела огромного семейного хозяйства. Касательно остальной компании, то их сопровождал помощник Вороблевского — Афанасий Прокофьев. Молодой человек получил строгий наказ подтянуть иностранцев в русском. Соратников тоже проинструктировал не филонить и серьёзно отнестись к изучению языка. Легче всего оказалось словаку. Он уже сносно изъяснялся на великом и могучем. Пусть и добавлял в свои речи слишком много матерных слов под хихиканье дядьки. Естественно, в первую очередь надо научить иностранца ругаться. Иначе как он поймёт загадочную русскую душу?
Так мы и доехали до Москвы. И сразу разочарование. Я понимаю, что на дворе 1773 год, а большая часть денег вкладывается дворянами в Питер. Но почему город такой запущенный? Замощены только центральные улицы и внутренняя часть Кремля. Это я узнал чуть позже. Красная площадь представляет собой убогое зрелище с земляным покрытием, стихийным торжищем и деревянными торговыми рядами вместо каменных.
Более того, когда мы проезжали Петровский путевой дворец, складывалось впечатление, что вокруг деревня. Только ближе к Страстному монастырю на дороге появилось каменное покрытие. Но лучше бы мы продолжали ехать по грунтовке. Потому что движение по булыжнику оказалось очередным испытанием.
Моему возмущению не было предела. В Санкт-Петербурге дороги также вымощены. Но там совершенно иное качество покрытия и за ним следят. А в Москве просто ужас. Мало того, что тебя постоянно подбрасывает, так часть полотна вздулась после оттепели, образовав на улицах уродливые бугры. Вроде снег сошёл полтора месяца назад, но городские власти особо не пошевелились. Затруднение движения из-за этих помех никого не волнует.
  
И это в центре города! Страшно подумать, что творится на окраинах. Ещё и дождик снова заморосил, нагоняя уныние.
С окружающей реальностью меня примирил московский дом. Вернее, подворье, занимавшее чуть ли не треть Никольской улицы и объединившее дворцы Черкасских и Шереметевых. Масштаб комплекса, конечно, внушает! Переулки ведь не просто так называются Черкасскими.
Естественно, у входа во дворец выстроилось несколько шеренг его обитателей, склонившихся при моём появлении. Навскидку человек двести пятьдесят, включая детей. Нормальный здесь штат! Хотя и площадь помещений с прилегающей территорией огромная.