За Усами (ЛП)

Вероятно, было бы разумнее покинуть комнату и оставить Камелию наедине с её чаем и мыслями, но Атилас чувствовал аромат лавандового чая «Эрл Грей» и прекрасно понимал, что чай, приготовленный Камелией, гораздо лучше заваривается, чем чай, приготовленный им самим.
Без сомнения, это как-то связано с тем, что люди гораздо лучше умеют пользоваться человеческими приспособлениями, чем фейри.
  
Поэтому он сел по другую сторону маленького столика, немного под углом, чтобы они оба могли смотреть в окно или разговаривать без особых усилий. Они могли бы посидеть молча, попивая чай, пока он не закончится, и это было бы приятно. Или, возможно, они могли бы немного поспорить о контракте и владельце дома, и это, подумал Атилас, откидываясь на спинку стула, пока Камелия вытирала блюдце чайной чашки, тоже было бы приятно.
Вместо этого Камелия поставила чайную чашку точно на середину блюдца и сказала:
— Ты тут немного всё перепутал.
— Неужели? — Атилас закинул ногу на ногу и слегка покачивал ступней. — У меня сложилось впечатление, что перепутала мисс Ёнву, а я просто помог ей привести в порядок кое-какие дела.
Он мог позволить себе быть великодушным и скромным — особенно если Камелия точно знала, что произошло с Харроу. Он предпочёл бы, чтобы этот конкретный грех был смягчён присутствием Ёнву.
— Ёнву очень скоро узнала бы, что силовики знали о предыдущих подобных смертях, когда она никак не могла быть подозреваемой, — сказала Камелия. — После этого она потеряла бы интерес к этим смертям — я сомневаюсь, что ей даже пришло бы в голову, что кто-то пытается убрать её с дороги.
— Сейчас она определённо обдумывает это, — сказал Атилас, и после этого у него промелькнуло несколько мыслей: кто-то определённо пытался либо заплатить, либо вооружить силовиков, чтобы они посадили Ёнву в тюрьму по своим собственным причинам. Без сомнения это был тот же человек, который подстроил нападение бидулги на них в парке.
Если он не сильно ошибался, то теперь, когда она узнала об этом, Ёнву будет искать дополнительную информацию — без сомнения, с прицелом на ту работу, которую она уже задумала.
— Да, — ответила Камелия, положив руки на чайник, словно впитывая в себя его тепло, несмотря на то что в солнечной комнате и так было приятно тепло. — Как я уже говорила, с тех пор как ты приехал, всё в доме стало... захватывающим.
Атилас подумал, не его ли присутствие заставило её похолодеть.
— Я не собираюсь причинять неприятности, — сказал он.
Камелия относилась к тому типу людей, которые приютили бы неизлечимо больных детей и глубоко раненных лисиц — без сомнения, она была из тех, кто мягко обращается с перевоспитавшимися убийцами. Однако, возможно, было бы лучше не обращать внимания на ту часть фразы, которая относится к убийцам.
Он добавил с обезоруживающей, как он надеялся, честностью:
— Я сделал очень много такого, чего хотел бы, если не совсем отменить, то, по крайней мере, сделать без последствий. Я пытался изменить себя и потерпел неудачу, теперь я должен попытаться жить спокойной жизнью, и только мои сожаления будут поддерживать меня. Я не хочу ставить на уши этот дом или любой другой.
Камелия, позвякивая браслетами, склонила голову на руку и некоторое время пристально смотрела на него.
— Ты действительно пытался? — спросила она наконец, это сильно удивило его. — Или ты просто замариновался в чувстве вины и самообвинении, пока не решил, что нет смысла пытаться изменить себя, потому что это невозможно?
Поскольку это почти в точности соответствовало его душевному состоянию, Атилас предпочёл слегка сместить акцент.
— Немного несправедливо, не находишь? — спросил он её. — Когда я провёл последнюю неделю, самоотверженно пытаясь поймать убийцу, который не причинил мне лично никакого вреда и не был человеком, в поимке которого я был лично заинтересован?
«Вот и он» — подумал Атилас, глядя на Камелию, «определённо сардонический изгиб её левой брови, не предвещающий ничего хорошего». Она налила ему чаю в чашку, которая быстро стала его любимой в доме — и это, как он теперь довольно холодно решил, было тем, что он должен был помнить о ней, — и передала чашку ему. При этом сардонический изгиб её бровей ничуть не уменьшился; она даже имела неосторожность передать ему поднос с печеньем.
— Это то, чем ты занимался? — сказала она. — Потому что у меня сложилось впечатление, что ты воспринял убийство на прошлой неделе как возможность выглядеть лучше и решил, что лучше сделать вид, что изменился, чем пытаться измениться на самом деле. Возможно, ты и не был лично заинтересован в самом убийце, но я совершенно уверена, что ты был заинтересован в том, чтобы кто-то был пойман — причём как можно более открыто и показательно.
— И кого же, — очень мягко поинтересовался Атилас, — я должен пытаться убедить такими странными выходками?
— Мне известна твоя историю, — сказала Камелия, наливая себе чай. — Я не пускаю в этот дом людей, не зная, кто они такие. Мне не нравятся неизвестные угрозы в домах, которыми я управляю.
— Как унизительно, — заметил Атилас, но по спине у него пробежал холодок. — Вижу, что сильно ошибался в своём предположении, что смогу остаться незамеченным в Сеуле. Есть ли в доме кто-нибудь, кто на самом деле не знал бы, что я Слуга и за мою голову назначено вознаграждение — или, по крайней мере, было назначено до сегодняшнего утра?
— Джейк не знал, — сказала Камелия, и по её деловитому тону нельзя было предположить, что она говорила что-то помимо слов. Атиласа было не одурачить, особенно когда она добавила: — Как и Харроу.
Подтекст был очевиден. Джейк, который не знал об истинной природе Атиласа, был мёртв. Харроу, который не знал, едва не погиб. Ёнву и Камелия, которые обе знали, были живы.
— Я не имею никакого отношения к смерти студента, — мягко сказал он.
Камелия молча пила чай, наблюдая за ним, и наконец сказала:
— Не думаю, что я говорила, что ты это сделал.
— Ранее ты говорила, что тебе не нравятся неизвестные угрозы в домах, которыми ты управляешь, — сказал Атилас, медленно и осторожно излагая свою мысль. Он, скорее, думал, что это может означать что-то очень полезное для него, но вопрос был в том, сможет ли он заставить Камелию признаться в этом? — Означает ли это, что ты готова терпеть известные угрозы?
— Я не нарушаю условия твоей аренды, если ты об этом спрашиваешь, — сказала она. — Я не собираюсь тебя выгонять. Но для безопасности других членов этого дома должны быть установлены какие-то правила.
Ах. Тогда это определённо было связано с Харроу. Атилас был готов к этой встрече — хотя и слегка сожалел о том, что она должна была произойти, — и теперь, когда она произошла, это было странно неприятно. Он, конечно, не ожидал, что это будет приятно, но ожидал, что будет вести беседу гораздо лучше, чем сейчас. Он также обнаружил, что предпочёл бы не видеть в глазах Камелии того презрения, которое он привык видеть во взгляде Ёнву, тронутом серебром.
— У меня нет намерения убивать кого-либо в доме, — заметил он. — И, если дело дойдёт до угроз, относящихся к твоей компетенции, ты, возможно, захочешь учесть, что держать в доме кумихо, движимой жаждой мести, возможно, опаснее, чем бывшего слугу.
— Я не забываю, кто такая Ёнву, — сказала Камелия. — У нас с ней соглашение, и она не выходит за его рамки. Если она это сделает, мы поговорим об этом.
— Могу я напомнить тебе, моя дорогая, что, между нами говоря, мы помешали кровожадному кумихо разгромить местный университет, намереваясь сделать свою невесту такой же бессмертной, как и он сам?
  
Он не знал, почему пытается оттянуть неизбежное. У него не было причин беспокоиться о мнении Камелии о нём — на самом деле, оно его не волновало.
Но Атилас всё ещё не мог избавиться от той же щемящей боли сожаления, которую он уже испытывал однажды, когда столкнулся с необходимостью что-то сделать, хотя больше не был уверен, что действительно хочет это сделать. Или, возможно, не был уверен, что это стоит той цены, которую ему или кому-то другому придётся за это заплатить.