За Усами (ЛП)

Атилас был рад обнаружить, что она не упомянула о том, что они обнаружили первоначальное место преступления, и не упомянула о нападении в парке, которое всё больше и больше начинало выявлять свою связь с силовиками в той же степени, что и первоначальная попытка ареста.
— Не все из нас преступники, — довольно резко сказал Химчан. Казалось, что он принял замечания Ёнву на свой счёт. — Некоторые из нас считают, что дораи не должны управлять этим местом, и мы не заслуживаем того, чтобы нас рисовали одной кистью. Убийства без причины и ограничений — это не то, что меня интересует.
  
— А, так ты ученик Перегрина, — сказал Атилас, кивая, как будто всё понял. Было очень много вещей, которые он хотел бы знать о Перегрине, и то, как далеко простиралась власть кумихо, а также на кого она распространялась, было большой частью того, что он хотел знать.
— Перегрин — это тот лидер, который, в любом случае, мог бы подтолкнуть нас к современному миру, — пробормотал Химчан. — Я не являюсь чьим-либо учеником, но он знает, что есть некоторые способы, которыми нам нужно интегрироваться, и другие способы, которые мы должны сохранить при себе. Он не просто убивает людей ради забавы.
— На удивление, мало кто убивает, — заметил Атилас.
— Дораи убивают, — сказал жених.
— Возможно, — сказал Атилас. — Но думаю, вы поймёте, что удовольствие — это лишь малая часть их процесса. Я бы предположил, что у них есть, по крайней мере, три или четыре причины для любого убийства, которое они совершают.
— По крайней мере, — усмехнулась Ёнву.
Атилас позволил своему взгляду задержаться сначала на инспекторах, а затем на Химчане, и затишье переросло в неловкое молчание, прежде чем он нарушил его.
— Чувствую, что это довольно неловкий вопрос, но, возможно, вы сможете объяснить мне, почему именно нам выпала честь встречать вас с таким необычным визитом?
Он произнёс это вежливо и посмотрел на обоих инспекторов с таким искренним любопытством, что они оба слегка смутились.
— Мы здесь в официальном качестве, — наконец сказал инспектор Гу. — Чтобы сообщить вам, что мистер Химчан чувствовал себя так, как будто его невеста подвергалась домогательствам, и попросить вас вести себя с ней сдержаннее.
— Понимаю, — сказал Атилас ещё более мягко. — И как вы думаете, эта функция выполняется должным образом?
— Нет, я бы не стал... - начал Химчан, словно вспомнив о своих сильных сторонах в этой ситуации, но инспектор Гу сказал: — Да, мы закончили всё, что хотели здесь сделать. Мистер Химчан, вам придётся проводить нас к вашей невесте, чтобы задать несколько вопросов о том, почему она сочла уместным уничтожить часть наших улик...
Протесты Химчана всё ещё были слышны в коридоре, когда дверь за ним и инспекторами закрылась.
— Боже мой! — спокойно произнёс Атилас. — Какое поучительное утро!
— Правда? — уставилась на него Ёнву. — Почему? И они действительно привели сюда этого идиота только для того, чтобы он наорал на нас?
— Похоже на то, — сказал Атилас.
— В таком случае, мне нужна чашка чая омиджа, — решительно заявила Ёнву, быстро поднимаясь, словно собираясь направиться к двери и на кухню.
Он мог бы отпустить её, но Атиласу захотелось выяснить всё сразу.
— Могла бы упомянуть, моя дорогая, — сказал он, — что ты касалась тела, — только веки Ёнву шевельнулись. Они затрепетали, закрылись, снова открылись, и затем её взгляд переместился на него. В этот момент это движение, казалось, разрушило очарование, охватившее всё её тело, и её плечи опустились ниже подбородка, так что она была почти лицом к лицу с ним.
— Хотела бы знать, как ты это выяснил, — сказала она.
Она села гибким, шелковистым движением, в котором не было и следа скованности, как мгновением ранее. В отличие от своего знакомого вампира, Ёнву не стала резче в том, что, несомненно, было её самым угрожающим настроением.
Вместо этого всё её лицо, казалось, стало мягче — веки стали более тяжёлыми и угрюмыми. Это лицо было легко недооценить, подумал он; с такой почти детской раздражительностью можно было опасно близко подойти к тому, чтобы забыть не только о том, что Ёнву, несомненно, по меньшей мере сто лет, но и о том, что она способна — и очевидно, что иногда готова перегрызть кому-нибудь глотку. Даже если не обращать внимания на молодость этого выражения, всё равно остаётся впечатление, что человек, скрывающийся за таким выражением, вряд ли настолько умён, насколько импульсивен. И это, по его мнению, было опасным преимуществом.
— Полагаю, что кусок ткани, который мальчик сфотографировал, принадлежит одному из твоих комплектов одежды, — сказал он. — У меня уже были кое-какие подозрения, но потом я увидел на нём ту же строчку, которую ранее видел на воротнике мужской рубашки, находящейся у тебя.
— Джейк! — раздражённо воскликнула Ёнву. — Конечно, он оставил его там, где ты мог его увидеть!
— Я мог бы упомянуть, что уже видел эту строчку на одном из твоих рукавов, — добавил он. — Мне просто было интересно узнать, что она была и на твоей одежде; Джейк не сказал мне ничего такого, чего бы я не узнал сама.
— Зачем упоминать об этом, когда инспекторы ушли? — угрюмо спросила она. — Ты должен знать, что если я касалась с тела, то, скорее всего, убийца — я. Тебе следовало хотя бы подумать об этом, прежде чем довериться мне.
У Атиласа сложилось впечатление, что она чувствовала себя полной дурой, и что ей не особенно нравилось это ощущение. Ему самому это чувство не нравилось, вот почему он взял за правило всегда быть уверенным, что всё в порядке, так сказать, с другой стороны.
Это обстоятельство, как представляется в данном случае, могло привести к травмам, которых он предпочёл бы избежать, и к разрыву той хрупкой связи, которую он установил с Ёнву, с очень конкретной целью. Это было бы позором.
Он лениво произнёс:
— Как я, возможно, уже упоминал ранее, меня не особенно волнует, так или иначе, была ли ты ответственна за смерть человека. Я рад играть в эту шараду столько, сколько потребуется, но было бы разумно сказать мне об этом сейчас, если не хочешь, чтобы я докопался до правды.
Он получил ещё один презрительный взгляд от Ёнву.
— Не думаю, что ты сделал что-то по-настоящему в своей жизни, — сказала она. — Но раз уж на то пошло, расследуй это дело так хорошо, как умеешь: я не убивала мальчика. Я действительно нашла его на вилле, когда была там в ту ночь — это было неподходящее место для трупа, поэтому я переместила его с виллы в более подходящее место… обычный... и вернулась домой. В тот вечер я порвала рукав, но не знала, что обрывок от него пропал.
— Да, мне показалось, что в тени, которая осталась там, есть что-то от тебя. Она не была похожа на смерть, поэтому я не думал, что подвергну себя опасности, упомянув о том, что знал, что ты прикасалась к телу. Как и не думал... что ты бы отправила невесте улику, которая изобличала бы тебя.
Тень, конечно, было совершенно невозможно расшифровать.
Атилас сделал свои собственные предположения, основываясь на этом очень маленьком кусочке ткани, и задавал свои вопросы с радостной мыслью собрать всё, что упадёт с дерева, которое он сам тряс.
— Ты мне и так не нравишься, — сказала Ёнву с новой вспышкой раздражения. — Так что тебе следует быть осторожнее с рисками, на которые ты идёшь, старик. Я переместила тело, что теперь? Собираешься рассказать инспектору?
— Конечно, нет, — сказал Атилас. — Это было бы более чем бесполезно.
Ёнву склонила голову набок. “
— Понимаю, почему это бесполезно, если ты не считаешь меня убийцей; почему это должно быть менее чем бесполезно?
  
— Поскольку инспекторы проигнорировали доказательства того, что ты была не единственной подозреваемой, они решили попытаться арестовать тебя — или, по крайней мере, заручиться твоей помощью в расследовании. И потому что кому-то удалось заполучить в свои руки улику, которая изобличает тебя, и они решили привлечь к ней внимание, отправив её кому-то, кто, вероятно, поднимет шумиху по этому поводу.