Журнал «Рассказы». Темнее ночи
Черный кот машинально облизнулся, спрыгнул с печки и стал лакать из блюдечка молоко. Хата наполнилась урчанием.
Домовой, все еще похихикивая, подошел к нему и запустил пальцы в холку. От почесывания Васька заурчал еще сильнее.
– Пей, друже, пей. Что б я без тебя делал! Но на дитятко сердито так больше не косись. Знаю, шумный он, но то ли еще будет. Твой век короткий, тебе невдогад, а я помню, как Иван родился в этой хате, вот тот горлопаном был с первых минут и до самой свадьбы.
Словно в несогласии с этими словами в колыбельке зародился плач, споро переросший в настоящую истерику.
– Ну вот, разбудили. Сейчас Маруся встанет. Ты, если время будет, сходи к речке. Поспрашивай там про водяного, выздоровел он или как. А то смердеть перестало оттуда.
Заскрипели полати.
– Все, пора мне, друже. – С этими словами домовой дернул Ваську за хвост и, хихикая, метнулся на свое законное место.
Васька быстро управился с молоком. Мяукнул. На зов тут же прибежала мышь. Он аккуратно взял ее в рот и уселся под дверью, ожидая, когда хозяин похвалит и выпустит на улицу.
* * *Улица встретила кудахтаньем, мычанием, дальним гавканьем и редкими голосами людей.
Как только дверь захлопнулась, Васька выпустил мышь. Та посетовала, что в винограде завелся ужасный змий, и попросила поиграться с ним по-своему, по-кошачьи. Васька согласно мяукнул. На том и разошлись.
Они еще в прошлом месяце заключили договор. Мышь не шкодит и отваживает других мышей. Васька же почти каждое утро ее «ловит», тем самым оправдывая свое пребывание в хате.
В винограде что-то зашуршало, но Васька решил оставить на вечер «забаву» со змием.
Он сел на ступеньку, оттопырил в небо заднюю лапку – знак исповедания веры в Котобога – и, делая вид, что вылизывает низ живота, заурчал короткую молитву.
Все животные – от людей до тли – имеют своих богов. Коты поклоняются Котобогу. Коровы – Млечному Быку. А блохи – Блоху.
Спустившись со ступенек, Васька принюхался. Из-под земли тянулся слабый аромат чеснока. По велению домового Васька зарыл там целую головку еще в пору Марусиной тягости.
Четвертой.
Первые две оборвались на середине срока: одна в поле, другая той ночью на зеленые святки, когда Ивана соблазнила мавка.
Третий ребеночек вылез из утробы на девятом месяце. Мертвый. Припало это все на ту же русальную неделею. Иван так и не уразумел, что это была плата за его прошлогоднюю измену. Не увидел, как из мертвого тельца явилась лоскотуха – порождение той мавки, что возлегла с ним на берегу Сейма. Домовой бешеным зверем выскочил из-за печки, вцепился в тощую шейку и душил новорожденную навь, пока та не истаяла в воздухе.
Теперь же по всей хате и вокруг были спрятаны разномастные обереги. Они, конечно, и раньше тут водились, но не в таком разнообразии.
Васька изогнулся до хруста в косточках и пошел по селу.
На крыше одного кривобокого сараюшки встретил ученого Хвостика. Поздоровался с ним уважительным «мяу». Хвостик хоть и на год младше Васьки, но это только в этой девятой жизни. Разумеется, если верить ему на слово. Иногда коты могли приврать не хуже человека.
Ваське вот снились шесть жизней, поэтому и считал до поры до времени, что проживает шестую. Первая жизнь была самой сладкой. Был он любимчиком фараона: и кормили, как божка, и гладили, как божка. Во второй жизни был диким котом, не встречавшим людей. В третьей во время праздника посадили его французы в железную клетку к сородичам да под веселый гомон опустили ее в костер. Следующие две жизни были под стать нынешней. Позапрошлую он в этом же селе прожил, правда на другом его конце, у одинокой, бездетной старухи.
Тут справедливости ради стоит уточнить, что коты не все свои жизни за один сон видят, а лишь куцые обрывки. Обычно к году пятому набирается у них снов, чтобы примерно понимать, что там было. В Васькином же случае со снами домовой подсобил, хотя и не без лукавства. Не хотел сперва расстраивать, что еще три жизни Васька и не пожил толком. В одной мамка его сразу после того, как окотилась, померла, а котят следом голод прибрал. В другой глаз открыть не успел, как хрустнул под ногой хозяина. А в еще одной этот же хозяин утопил его.
Однако заметил домовой, что Васька излишне легко стал к жизни относиться, испугался и рассказал, что это девятая.
С тех пор Васька с Хвостиком стали на селе уважаемыми котами.
Помяукав с другом о бренном и вечном, отправился Васька дальше.
С отвращением обошел слипшихся суку с кобелем. Специально перебежал носастой бабке дорогу: нравилось ему смотреть, как та всякий раз роняет коромысло с ведрами, крестится, плюет через плечо, визжит хряком резаным и яростно топчет ногами землю.
Вдоволь натешившись уморной сценой, пошел Васька дальше. Но стоило свернуть за хатку с измазанной дегтем дверью, как перехватило дух. Выцепил острый взор притаившуюся под размашистым лопухом Мурку, кошку цвета парного молока.
Ёкнуло в кошачьей груди. Вспомнилось былое.
Как в мае сидели с ней на крыше, прильнув друг к другу, смотрели на луну и мурлыкали нежности. Дали они тогда – белая кошка и черный кот – клятву, схожую с той, что люди в церквах дают, и обвенчало их небо, осыпав лунным серебром.
Как, проходя мимо, она игриво задевала его хвостом. Как называл ее «Сырочком» и облизывал розовый носик; приносил мышей, а иной раз исхитрялся и салом побаловать. Даже курчонка, было дело, цапнул для возлюбленной, да квочка так клювом под хвост ткнула, что от боли чуть не кукарекнул, а курчонок выскочил из раззявленного рта и к мамке под крыло спрятался.
Как, нежно покусывая за загривок, любил ее до изнеможения. Как округлилась Мурка после любовных утех. Разнесло, точно корову, – любо глянуть было. Ходил тогда Васька по селу гоголем, и, казалось, все его уважают – от старосты до жука навозного.
А потом Мурка окотилась. Рыжими выблядками окотилась.
Увидев тогда пушистые комки цвета гарбузяной каши, Васька попятился, зашипел матерно, как черт в церкви на Троицу не матюкается. Застлали слезы очи котячьи. Разлился внутри пламень. Шагнул вперед, дал Мурке по морде, точно врагу клятому, и убежал в закат. Метался, нюхал, мяукал грозно, искал суку-Рыжика. Но тот хахаль Муркин как сквозь землю провалился.
В ту ночь выместил всю злобу Васька на Дружке соседском. Бедный пес в будку забился, а Васька следом зашел и там когти о шкуру собачью точить продолжил. Бил скулящего, пока сил не осталось лишь на то, чтобы уйти на хозяйский сенник и забыться мертвым сном. К нему той ночью домовой пришел. Гладил, шептал успокаивающе да добрые сны в голову подсовывал.
Дружок с той поры в отместку часто оставлял пахучий след у крыльца хозяйской хаты.
Встречал Васька после и Рыжика, и Мурку с потомством, но уже не осталось злости – истлела она, зарубцевалось и порванное сердце.
Однако каждый раз, видя рыжую морду, желал твари пуд блох на яйца или оказаться на барской псарне, а его выблядкам – мешок и полное воды корыто. В самых лютых проклятиях (с плохого настроения) мысленно нарекал Рыжику тесное знакомство с бобылем-Сашком. Про того разная молва средь людей ходила. Молва молвой, а Васька самолично видел, как тот, стоя на оглоблях, с кобылой любился; как чуть было не порвал с охотки гуске гузку.
Васька часто с домовым про Сашка судачили, смеялись и урчали до коликов, мол, понавылупливаются из яиц крылатые Сашки с клювами да полетят по белу свету любвеобильность свою нести.
Сейчас же Васька остановился. Захотелось стереть из памяти былое, начать сначала. Подойти к Мурке, поздороваться, обнюхав где положено, услышать в ответ сладкое мурчание. Но тут рядом с ней появился рыжий котенок, а в следующую секунду прыгнула Мурка и поймала воробушка. Учила чад ублюдочных охоте. Прелюбодеица.
* * *Гулял Васька почти до самого вечера. Общался с котами, ругался с собаками, гусаку задиристому пригрозил, что если тот и дальше на всех кидаться будет, то бабка его еще до осени на холодец пустит.