Наш общий папа (СИ)

— Райних, ты в курсе, что мелкий гаденыш нас в субботу слабительным опоил? — хихикнула ему на ухо Чинэ-ли в курилке в понедельник. Курить они не курили, просто сидели на подоконнике и пили кофе. — Лисса чуть в машине не обгадилась.
— А ты? — фыркнул он и погладил ее по сочной грудке, по новому бейджику, на котором гордо красовалось: “др. Чинэ-ли Штиммен-Сиэнь”. Через пару лет имя старого клана исчезнет из ее документов и бейджиков, все будут знать ее только как Штиммен, и эта роскошная кошка окончательно станет их.
  
— Я чуть не лопнула! — засмеялась она. — Еле добежала.
— И я! — с восторгом сообщил он. — На столе сидел, чуть там же и не навалил!
— Надо наказать студентика! — она зловеще пошевелила ушами: — Вот будет у них практика... запросим на него к нам в клинику направление.
— О, он тоже медик? — засмеялся Райних. — Накажем!
Напоминание о ревнивом члене новоприобретенного прайда подвигло Райниха проведать его папочку. Как там старина Ан-ши, что скажет о психе...
— О, — сказал Ан-ши, вдохновенно потирая лапы, — это не просто пост-травматический синдром, это последствия жесткой и целенаправленной ломки личности.
— До чего эти змеи дошли, — хмыкнул Райних, они шли по коридору в палату к папочке, — уже умеют отличить личность от жопы. Открытие в зоопсихологии, дорогой друг!
— Господи, Райних, — хохотнул профессор, — когда ты начнешь думать о чем-либо, кроме жоп!
— Никогда, — скорбно признался он, — это основа моей личности, ее нельзя ломать...
— Мммм... какая приятная у тебя личность...
Они смеялись и флиртовали, в их анамнезе значился бурный, но короткий романчик, а Райних сохранял со всеми своими бывшими самые душевные отношения.
Папочка лежал, свернувшись колечком, и тихо плакал. Даже не отреагировал на приветствие, только задрожал еще больше. Райних недоуменно оглянулся на профессора:
— Раньше он легко шел на контакт, коллега.
— Реактивный психоз, форма сменилась на депрессивную, — откликнулся Ан-ши.
— Как внушительно, а главное полно это характеризует его состояние... Что ты там говорил о целенаправленной ломке личности? — Райних с любопытством потрогал убогого за ухо, и то даже не дернулось.
— Его ломали, явно фиксируя на сексе. Сделали безотказную игрушку, всегда готовую удовлетворить. Более того — жаждущую этого, как единственного способа и смысла своего существования.
— И это все змеи? — поразился Райних, присаживаясь к папочке на кровать.
— Не тупи, зачем змеям это. Неки поработали.
Райних нервно поежился: “Кажется, я знаю этих нек... двух...” Было как-то неловко. Он принялся гладить папочку по голове.
— Хотя, змеями его явно наказывали во время ломки, — задумчиво заметил Ан-ши, — возможно, даже в змеиные ямы кидали. Чертовы кокосовые плантаторы...
— Плантаторы, почему? — удивился Райних.
— Ну, кто там еще на тех территориях промышляет, — нетерпеливо дернул ухом профессор, — плантаторы, контрабандисты, не важно.
— Террористы, — с облегчением брякнул Райних, уверившись в собственной невиновности. И потеребил папочку за загривок.
— Злой... — едва слышно прошептал несчастный и всхлипнул.
— Я не злой, я твой родич, забочусь о тебе, неблагодарный, — обиделся Райних. Нет, ну, что такое! Обычно он всем нравился.
— Ты обманываешь... — Энкем снова тихо разрыдался: — все обманывают... и он... бросил... оставил...
— Он не бросил, — быстро сориентировался Райних, — он меня послал о тебе позаботиться, полечить. Я же врач и твой родич, помнишь?
— Нет... — плакал Энкем, — злой, не верю...
— Стресс, — поморщился профессор, нажимая на кнопку вызова. — Очевидно, последствия отделения от альфы, тот для него был якорем.
В палату зашел медбрат с инъектором.
— Да, — растерянно произнес Райних, глядя, как папочке вкалывают нечто, и тот, всхлипывая, затихает. — Альфа — для любого якорь.
— Да, даже для таких, как мы, — согласился Ан-ши, он тоже был гаммой, свободолюбивым, страстным и увлекающимся, как все они. — Слышал, и тебя заловили в прайд?
— Ага, — засмеялся Райних, — кошки, умело осадили.
— Любого гамму легко поймать на уют и любовь, — наставительно произнес Ан-ши профессорским тоном.
— Меня только на уют, увы, — отозвался Райних, строя глазки и печально шевеля ушами.
Ах, дорогой Дитте его не любил, увы, даже трахать тогда не хотел, в беседке... Хотя, это и к счастью, а то вдруг бы Дитте его возлюбил, возтрахал — а Райниха бы как раз понос пробрал!!! Ужас страшный.
Папочку надо было срочно забирать, пока тот спит, и впредь все обследования проводить в присутствии родичей (тех, которым бедняга доверял). Райних вызвался отвезти убогого домой, даже с работы отпросился на пару часов, такие жертвы ради прайда.
А у брата в поместье он застал жуткую сцену: рыдающего в наручниках студентика, пистолет на столе и злющего Дитте, готового, кажется, этим пистолетом младшего своего прибить.
— Братишка, братишка, что случилось, — залепетал он, трясущимися лапами вцепляясь Дитте в плечи, ярость альфы была ощутима просто физически, и Райних погнал совершеннейший бред: — Не надо никого убивать, подумаешь, слабительное, никто ведь не обосрался...
— Ты что несешь, — рявкнул брат, встряхивая плечом, отчего Райниха отбросило в сторону, — на вот, полюбуйся, что случилось.
Райних проследил за указующим перстом, уставился на фотографии, постоял несколько секунд в ступоре, а потом нервно расхохотался:
— Это... это дурацкая традиция, Дитте, не злись... — он утер выступившие от смеха слезы: — студенты-медики на посвящение воруют из морга хвосты... Не бей его за это, все так делают.
— Посвящение? — процедил Дитте, а потом вдруг тоже заржал: — Чертовы доктора-извращенцы.
И склонился над мелким, дабы расковать.
— Я сейчас, принесу пацану водички с витаминчиками, — улыбнулся Райних и смылся в ванную.
Там он отыскал аптечку и, гадко хихикая, смешал в стакане снотворное с лошадиной дозой слабительного, забацав и витаминчиков для вкуса. “Так тебе, гаденыш, обосрешься на постельке”, — мстительно думал он. — “Весь послеоргазменный кайф мне тогда обломил”.
Гаденыш на стакан в его руках смотрел с подозрением и мяукал, что, мол, не хочется как-то...
— Пей! — приказал Дитте, и тот, дернувшись, зажмурился и залпом запрокинул в себя все до капли.
У Райниха аж встало от злорадства.
Дитте
— Эй, не спи, — ему показалось, что Неймо начал странно дергать глазом после витаминного коктейльчика. — Расскажи-ка мне лучше, где там у вас трупы. Сможешь показать, от каких отрезал хвосты?
— Я не отрезал... они сами...
— Скорее всего они уже были отделены, — Райних как-то нехорошо поглядывал на мелкого и ухмылялся, — по традиции надо утащить именно такие.
Неймо присел на краешек дивана, взгляд его блуждал, а сам он вдруг начал издавать неприличные булькающие звуки, напоминающие смех. Перебздел, бедняга.
— Ну все, все, Райниху скажи спасибо, что я тебя не прибил, — Дитте потрепал его легонько за ухо.
— Спасибо, сэр, — пробубнил мелкий.
Дитте думал о том, будет ли достаточно заявления из университета о пропаже учебного материала, чтобы закрыть дело. И хорошо бы к хвостам нашлась пара подходящих дохляков. И еще он думал о том, что в конце недели они все переберутся в новый дом, и Райних будет так близко. Надо будет взять отпуск и отдохнуть хорошенько, дня три или четыре. Может быть, даже съездить куда-нибудь с Райнихом, вдруг он захочет.
— Оставайся обедать, — сказал он братишке и ущипнул Неймо.
  
Тот удалился в сторону кухни, покаянно опустив уши, а Дитте вроде как в шутку прыгнул на брата.
— Присмотришь за Неймо на практике? — “Как же ты пахнешь, Райних”, — за этим придурком глаз да глаз нужен.
Дитте уткнулся носом в его волосы. Хорошо, что они в одном прайде.
В прихожей что-то упало с глухим стуком, разрушая волшебство момента, и Райних вдруг вспомнил: