Патриот. Смута (СИ)

Значит, пойдет в казну. Там оно мне ой как пригодится для дальнейших действий.
Я захлопнул сундучок, поставил его на землю.
— Давай, Пантелей, свети получше. — Улыбнулся я.
Он смотрел на ларец с нарастающим интересом.
Аккуратно открыл. Как и думал — переписка. В темноте читать неудобно. Но, я решил глянуть хотя бы парочку.
Верхнее, заляпанное запекшейся кровью, имело печать, больше похожую на какой-то ку-эр код. Что за ерунда? Не вскрыто, повреждений сургуча нет. Повертел в руках, подумал. Ломать печать смысла нет. Испорчу только. Пойму-ли что? Не факт. Лучше утром глянуть или у знающих людей поспрашивать.
  
Татарская может писанина?
Догадка мне понравилась. Именно это письмо я сунул за пазуху. Один степняк у нас здесь в плену сидит. Его и спросим.
Что там еще?
Письма. Много. Штук тридцать, может, даже сорок. Разные по размеру и формату. Бумага тоже отличается. Некоторые, что снизу — слегка сырые. Часть с печатями, часть без. Где-то сургуч сломан. Но увидеть оттиск почти на всех можно. Различные гербы, в которых я мало чего понимал.
Откуда у ведьмы столько писем? Даже нет, у винокура в подполе. Чудно. Кому они принадлежат и кому направлены? Это все требует четкого и долгого анализа. Сейчас заниматься бессмысленно, потрачу время и глаза сломаю. Лучше отложить до утра. А еще лучше до самого Воронежа. Там найти писаря, Савелий подойдет, и ему выдать все это добро. Пускай переводит, расшифровывает, а потом доложит.
— Письмо какое-то. — Проворчал Пантелей.
М-да, да ты прямо капитан очевидность. Я усмехнулся вполне добродушно.
— Так, товарищ. — Про деньги никому не слово. — Всем жалование выдам, как вернемся. Все посчитаем, учтем, никого не обижу.
— Ясно, боярин.
Хорошо, что с ним ходить стал. Пошел бы с кем иным, вопросов могло появиться много. Ладно, все это в свой вещевой мешок сложу. Он же опустел. Три подарочка я из него извлек и, так сказать, вручил.
Шкатулка с письмами туда тоже влезет. А вот большой сундучок уже нет.
Коней у нас теперь много, погрузим. Как-то приторочим. Жаль телеги нет, на ней бы мы точно увезли прямо совсем все ценное.
— Хватай и пошли.
Пантелей неуклюже перехватил факел, взял сундучок с награбленным. Мы вышли, осмотрелись и торопливым шагом двинулись к костру.
Там нас встречал Григорий. Он уставился на своего земляка и его ношу. Левая бровь поползла кверху.
— Это что?
— Награбленное. Все опишем и в казну. — Проговорил я спокойно. — Всем участникам рейда жалование. И, думаю, премиальные.
Он кивнул в ответ, заговорил. Начал отчитываться о проделанной работе.
— Коней я в конюшне посчитал. Худо бедно успокоил. Их там десять, татарских. Хорошие, прямо добрые скакуны. Предлагаю завтра на них обратно всем и возвращаться. Еще десяток поплоше. Типа наших. — Он вздохнул, покачал головой. — Дожили, кони у служилых людей, как у лиходеев последних.
— Ничего, Григорий, заживем скоро. — Улыбнулся я. — Что еще?
Он не разделял моего оптимизма. Смотрел устало и как-то холодно. Продолжил:
— Еще нашли сундуки с добром. Там порох, пули, свинец, несколько тегиляев, пара шуб, кафтанов семь, хороших ну и так…
Он замялся, поморщился.
— В общем, небольшой арсенал имеется, и награбленного барахла прилично было в сене припрятано.
— Отлично. Пантелей, за сохранность добытого добра отвечаешь головой. Все по описи привезем в город. Там за службу выдам всем положенное. Никого не обижу. Но до этого. Никакого дележа. Ясно!
— Ясно, боярин.
Деньги могут изменить людей. Даже самых честных и порядочных они порой портят. Когда ты их не видишь годами, думаешь, как концы с концами свети, а здесь такой соблазн. Награбленное поделить между собой. Честно отвоеванное, трофейное.
Казалось бы. Но нет, дележа никакого не будет. Мы не разбойники, не тати какие-то. Сработали хорошо, все имущество заберем. Каждому по делам его выдам по возвращении.
— Отойдем на пару слов. — Я кивнул Григорию.
Мы сделали десятка два шагов, встали недалеко от первых шалашей.
— Чего хотел, боярин? — Проговорил подьячий негромко.
Я достал письмо, показал.
— Что думаешь?
— Татарское. — Он усмехнулся. — Везет тебе с письмами. Постоянно они при тебе какие-то.
— Что есть, то есть. — Я улыбнулся в ответ. — Как думаешь, кто прочесть может?
— Татарин пленный. Только вряд ли будет. Даже если пытать. — Подьячий скривил лицо. — Сморозить чушь какую-то. Веры ему нет.
— А еще кто?
— Хорошо мы Савелия не казнили, хотя… — Григорий сплюнул. — Человек он дерьмовый.
— Точно, Савелий. — Я вспомнил про его сына. Его же разбойники похитили. — Мальца его тут не было же?
— Мертв он давно. — Подьячий был серьезен. Не верил в спасение.
— Проверим. Ладно, иных вариантов, кто письмо татарское знает, у тебя нет?
— Нет, может в городе кто есть. В Воронеже. Вернемся, разузнаем, но я о таких не ведаю.
— Ладно. Как дела обстоят?
— Дозоры поставил. Часть людей отдыхает. Скоро сменятся. Постоят и двинем. Устали все. Но надо утра дождаться.
— Надо.
Я хлопнул его по плечу.
Вернулся к костру.
— Э, голытьба! Савелий, писарь из Воронежа кому знаком.
Все зашептались, завозились. Глаза в землю, говорить никто не хотел. Внезапно в тишине раздался тонкий, подростковый голосок.
— Батька он мой.
Паренек был тощим, даже изможденным. Некое сходство с писарем у него имелось, если так приглядеться. Одет в какие-то лохмотья. Рубаха рваная, штаны шитые-перешитые. С виду лет четырнадцать, но из-за худобы мог быть и старше.
— Ага.
Я подошел, поднял его, ухватив под руку. Уставился, но тот глаза отвел, смотрел в землю. Пахло от него стразом, грязью, немытым телом. Но, не алкоголем, что немного удивляло. Почти все пленники источали этот неприятный аромат, он словно пропитал их.
— Чем тут занимался? — Задал вопрос.
— Так это, прислуживал, господин.
На его руках и ногах виднелись следы старых ран от кандалов и веревок.
— Повернись.
Он, сгорбленный и трясущийся от страха, неловко послушался. Я задрал рубаху. На спине имелись шрамы. Пороли его пару раз. Так, не сильно, не чтобы забить, больше в назидание — по одной две плети. Последний раз — недавно. А первые шрамы уже успели зажить.
— Давно здесь?
— С осени, господин.
Я вспомнил его имя.
— Зовут как?
— Петр я, господин.
Ответ верный. Значит, точно он. Либо, другой пленник, выдающий себя за сына Савелия, что в целом роли сейчас не играет. Даже если настоящий Петька убит этими бандитами, самозванец будет именно сейчас нам полезен. А как с отцом встретится, так тут и все ясно станет.
— Пошли.
— Я нет, я ничего, не надо, пожалуйста. — Он захныкал, начал неловко вырываться, упал на колени.
— Ты что, дурак?
— Вы же меня на смерть. — Он смотрел со страхом в глазах. — Нас так в болото водили. Раз — и нет человека.
Мне откровенно стало жалко парня. Запугали его до ужаса. Эти разбойнички, сущие упыри. В болоте пленников топили, измывались. М-да… Злость начала подкатывать из глубины души. Еще с юности, когда слово такое в советский обиход еще не вошло, я усвоил один закон. С террористами никаких переговоров вести нельзя. А эти люди Маришки — сущие упыри.
Хорошо, что выжег заразу. Корень еще поискать, Жука потрясти. Глядишь и вздохнет земля воронежская без этих людишек.
— Дурак. Ты же раб их был. — Освободить тебя хочу. — Людей убивал?
— Нет. Как можно.
— Врет он все! Это я невиновный! Я здесь год уже, тоже поротый. — Заголосил какой-то мужик, что сидел слева.
Хватило одного взгляда, чтобы он заткнулся, ссутулился и отвернулся.
  
— Идем. — Я поднял парня с колен, вывел его из толпы сидящих пленных, добавил. — Батька твой за тебя переживал сильно. Так, что Родину предал.
Парень вновь пал на колени. Начал молиться, креститься и сапог мой обнимать.