Патриот. Смута (СИ)
Из уст его раздался тяжелый вздох, больше напоминающий стон.
Он повернулся к сухонькому писарю, упершемуся в кафедру, проговорил дрожащим голосом.
— Что скажешь, Савелий. Что делать?
— А что, ваша милость. Если подумать. Московит толково все говорит. Раз он из Москвы, а письмо писано Димитрием царем, не сходится же оно одно с другим. — Голос его мне не нравился, дребезжал. Человек тоже боялся, волновался, но говорил вроде бы дельные вещи. — Мыслю я. Если письмо такое людям, которые против тебя, ваша милость, сговариваются, попало бы… Беда. Они бы его на свет вынесли. И, нелегко бы было. Ох, нелегко.
— Савелий. А что делать то, Савелий.
Я что-то не понял, воевода, а кто тут у вас главный то? Ты, человек служилый, саблей опоясанный или вот он, слуга его и писарь? Как так вышло, что такого нерешительного человека наверх вынесло?
Руки мои сжались в кулаки. Что тут творится то?
— Мыслю я, ваша милость, выслушать этих людей надо. До конца. Что предлагают, что хотят, что думают. А утром, решить. Утро, оно, вечера мудренее.
Я приметил, что молодой парень смотрит на меня с интересом. Кто он? Родич какой-то воеводы? Или может подьячий?
— Говорите. — Проговорил Фрол Семенович.
— Значит дело было так.
Следующие минут пятнадцать я, с помощью Григория, описал все то, что произошло с нами в Чертовицком. Про казаков, про татар, про то, что решили с Яковом людей собирать. Историю с разбойниками, Жуком и братом атамана Чершеньского умолчал. Этого воеводе знать не надо. Это наш козырь.
— Татары. — Воевода упер голову в руки, смотрел в стол. Его трясло. — Татары. Как же мы устоим то? А? Войска из Москвы придут? А? Или из Рязани? Мы-то тут как? Царь Дмитрий знать должен.
Он поднял глаза, пустые, стеклянные. Уставился на меня.
— Воевода. Письма писать надо соседям. Гонцов слать, людей собирать. Мало нас, татар много. А пока все это дело не быстрое завертится, порядок навести. Выжечь Маришку и ее банду с лица земли. Тут в городе всех ее людей поймать, допросить и повесить.
— Эко ты быстрый, московит. Письма писать, ведьму убить. Ты знаешь, что у нас тут, как у нас все?
— И как?
Этот нерешительный, испуганный человек начинал меня злить. Из-за таких вот людей на местах и в наше время и здесь не делается ничего. Разбой множится, бесчинства творятся. Попустительство сплошное. Сидит, дрожит, хотя должен закон здесь олицетворять.
— У нас тут ситуация. Московит. — Продолжал воевода. — У нас здесь все не так, как у вас там. Люди не поддержат. Петуха красного пустят нам. Нельзя так, с бухты барахты. Не получится, не осилим.
— Ты Фрол Семенович, головой своей подумай. — Я буравил его злым взглядом. — Мы если не решим тут все. Тебя же первого на воротах повесят. Эти. Кого ты тут каленым железом выжечь не хочешь.
— Тихо! — Голос его осип, сорвался. — Тихо я сказал.
Я скрипнул зубами. Как же можно то сквозь пальцы в такой ситуации смотреть. Трусливая ты рожа. Даже угроза жизни тебя раскачаться не заставляет. С ума ты что ли сошел, или как?
— Дядь Фрол Семенович. Дело он говорит. — Вмешался в разговор молодой парень.
О, хоть у кого-то тут кишка не тонка.
Однако я заметил, что при словах этих писарь дернулся. Тени качнулись.
— Молчи, молчи. Ты не знаешь ничего. — Воевода вскочил, затряс кулаком. — Вы, что удумали. На меня тут людей навести, оговорить.
— Да ты что, воевода! — Я тоже поднялся. — Ты пойми. Если не сделать ничего, тебя же они и порешат первым. И так, запустил здесь все. Развалил. Сам сидишь, боишься всего и вся. Каждого чиха боишься.
Он пал на свое место, уставился на меня.
— А как не боятся, московит? Третий я за год воевода. Двух со свету сгноили. У стрельцов разброд полный. Казаки, так вообще, сами атамана своего выбрали, сами сговорились, службу положенную не несут. Своими только, самыми близкими мне людьми обхожусь. — Он тяжело задышал, скривился, как будто пробила его какая-то колика. продолжил надрывно. — Запасы зерна сторожим и клети. Как не боятся мне? Коли народ весь против меня поднимется, что делать то?
— А чего ему подняться то. Если ты дело делать будешь? А?
— Так за это и поднимется. Одного схватим, десять поднимется. Одиннадцатый нож в спину воткнет. Ворота выбьют и все, конец нам всем.
Мда, ситуация тут конечно.
— Фрол Семенович, если ничего не сделать. То, что ты говоришь, случится тогда, когда татары под стены подойдут. Убьют вас всех. Бездействием своим, дней десять выиграешь, может двадцать, а потом, что? Все, смерть!
Этот пожилой человек смотрел на меня глазами, совершенно лишенными мыслей. Мои слова шли мимо его ушей. Действовать он не хотел и не мог. Страх лишил его решительности. Придется брать ответственность в свои руки. Собирать людей в обход. Опереться на других людей. Кто-то же здесь руководит городом, контролирует ситуацию. Стрельцы в башнях сидят, сторожат. Значит — город еще не потерян, не сдался, не развалилось здесь какое-то управление. Сам говорит, у казаков атаман есть, у стрельцов, сотник. Вот с ними и надо говорить.
— Устал я, Савелий. — Голос воеводы был тихим, плачущим. — Почевать пойду. Настеньку ко мне пришли, скажи, чтобы вина теплого несла.
Не смотря на нас, он поднялся. Вышел из-за стола. Как будто и не было в этой комнате никого более его и Савелия, побрел к двери. Писарь последовал за господином, тихо семеня.
Пройдя несколько шагов, воевода скривился, взялся за живот.
— Болен я. — Пустыми глазами уставился на нас. — Болен.
С этими словами он прошел мимо, положил руки на печку, вздохнул. Тяжело, надрывно. Лет в десять казалась разница между человеком, встретившим нас на ступенях терема и этим, уходящим спать. Осунулось лицо, сгорбилась спина. Все, что было в нем мужественного, исчезло. Растворилось в миг.
Мы с Григорием недоуменно переглянулись. Нам-то делать что. Утром то понятно, людей собирать. А сейчас, ночью? Если главный уходит, то кто с нами говорить будет, куда нам на постой становиться. Я повернулся к старику, поднялся.
— Пусть идет, московит. — Проговорил тихо его оставшийся в комнате родственник. — Поговорим.
Воевода вышел, писарь за ним по пятам.
— Дядька мой совсем плох. — Парень вздохнул, провел рукой по шевелюре. — Я Ефим, сын брата воеводы. Тоже Войский. Отец пол года как пал, вот я и под руку к Фролу Семеновичу перешел. Он за это время сдал сильно.
Я смотрел на юного служилого человека, изучал. Вроде толковый, но власть в его руках какая? Да никакая. Кто он для местных людей? Просто какой-то родич воеводы. Человек без чина и звания. Но, каждый толковый боец на счету. На вес золота сейчас.
Этот сгодится.
— Мы здесь на ночь останемся. — Я констатировал факт. — Утром тогда решать будем, что да как.
— И то верно, утро вечера мудренее. — Он невесело улыбнулся. — Ситуация у нас тут, плохая…
Следующие минут пятнадцать-двадцать Ефим посвящал нас в особенности местной воронежской политики. Выходило все действительно плохо. Как и говорил воевода, у стрельцов он особым почетом не пользовался. Сотники стрелецкий и затинный дело свое военное знали, но с воеводой советоваться и тем более слушать его перестали. Атаманы казацких сотен тоже дела свои делали, не считаясь с другими. Люди были недовольны властью, а она в лице Фрола Семеновича боялось сделать какие-то конкретные шаги. Затворился воевода в тереме, и ограничивался охраной складских построек.
В них хранился хлеб, военный инвентарь, пороховой припас, свинец. А еще кони были, хоть и не много. Ключи от всех построек были у воеводы. Что там под замком, парень не знал. Было ли что-то или уже растащить все успели — неясно.
Помимо полного разброда сотников в городе зрело недовольство иного рода.
Люди иногда пропадали. Приходили вести о разбойниках. Недели две как стали уже открыто говорить о то, что ведьма Маришка отряды собирает и на дорогах ее власти больше, чем у людей служилых. Те, кто приходил к воеводе с требованием конкретных, суровых мер, гибли. Исчезали. Недавно в канаве у трактира местного, что у северных ворот, для пришлых больше служащего нашли атамана беломестных казаков, упившегося вусмерть. А мужик толковый был. Еще трех стрельцов за последние десять дней, самых деятельных убили тати. В черте города еще кто-то пропал.