Сон разума (СИ)

Говорить этого вслух Ральфи не стал, хотя, наверное, следовало.
Сказать значило бы просто поверить, а верить и подозревать он отчаянно не хотел.
В то время как Чарли во все его теории и догадки верил безоговорочно.
Паркер склонился над столом, потер пальцами лоб, разглядывая содержимое высокой стеклянной чашки.
Витражное стекло дрогнуло под порывом ветра на улице, и он инстинктивно вздрогнул вместе с ним.
  
— Но зачем? — он наконец заставил себя снова посмотреть на Чарли. — Какой мотив? Даже если представить, что ты прав, при чем здесь она?
— Я не знаю, — Чарли, как выяснилось, до сих пор озирался по сторонам, и теперь взглянул на него устало и немного удивленно. — Банально доступ к информации. Мы стали копать активнее, чем до нас это делала полиция. Заявились в морг с откровенно слабой легендой и едва ли не барабанным боем.
Вдобавок к мгновенно ухудшевшемуся слуху начала кружиться голова, и Ральфи тряхнул ею в попытке поставить нужные шестеренки на место.
— К тому же, — официантка подошла, чтобы убрать со стоящего за его спиной стола, и Чарли подался вперед и понизил голос, чтобы девушка даже случайно не подслушала их разговор. — Если проверить, например, тот же Нью-Йорк, я почти уверен, что там найдутся похожие дела. Ты мне сам говорил, Ральфи, ничто не происходит просто так. А она, как мне ни жаль это признавать, слишком очевидно старалась попасться нам обоим на глаза с самого начала.
«Но всерьез об этом ты задумался только сейчас».
Ральфи открыл было рот, но тут же захлопнул, имитируя вдох, в последнюю секунду не позволив злым и откровенно жестоким словам сорваться с языка.
Чарли посмотрел пристально и хмыкнул, как всегда безошибочно читая по лицу.
— И нет, сейчас ты не прав. Хотя, возможно, было бы лучше, если бы ты оказался в этих домыслах правым, — он поднял сцепленные в замок руки и снова опустил их на стол. — Чего я сейчас действительно хочу, так это чтобы мы все остались живы, и хотя бы по большей части здоровы. Но, уж извини, ты мне дороже любой, даже самой привлекательной, девицы.
  
Глава 33
 
Домой они ехали вместе, но каждый на своей машине.
Начинало темнеть, и Ральфи включил радио, — не для того, чтобы слушать, а чтобы создать посторонние шумы, которые помогут забить мысли, которых было до отвращения много. Об Алисе, о Чарли, о самом себе.
Услышанное в ресторане отдавалось протяжными стонами, идущими откуда-то из глубины, как будто не он сам, а нечто дикое и необузданное внутри него металось и скулило, не желая признавать очевидного.
Даже там, где нет и не найдется вины, останется ложь, ставшая теперь очевидной, лишившая возможности откреститься и закрыть глаза, сделав вид, что ничего не было.
Пока они сидели за тем столиком, Чарли говорил, а он слушал, а, значит, не мог теперь сделать вид, что не понял и не знал.
А значит, придется принимать меры.
Какие — Ральфи не знал.
Лос-Анджелес за окном машины сверкал и переливался миллионами неоновых огней, гремел голосами, смехом и музыкой.
Ральфи, как в замедленной съемке, воспроизводил тот дом, тех людей, а потом моргал и снова смотрел на дорогу.
С частотой раз в пять минут, — не реже, не чаще. Он не мог это остановить, а после очередного показа от подсознания и вовсе перестал пытаться.
Хотел — смотри.
Все честно.
Паркер совершенно машинально переключал скорости и вписывался в повороты, не создал ни одной аварийной ситуации и даже не привлек внимание ни одного из встретившихся по пути полицейских патрулей.
Руки ощущались как чьи-то чужие, не свои, а кожа руля под ладонями, — холодной и мокрой, как остывшая кровь.
Странная вышла ассоциация, он ведь никогда не возился в крови так… близко.
Ехавший впереди Чарли притормозил, мигнул фарами, прежде чем свернуть к супермаркету, и Ральфи посигналил в ответ, но проехал дальше.
У него будет форма в сорок минут, может час, если на кассе окажется очередь.
Повезет или нет — не совсем подходящая категория для сложившейся ситуации.
Дома пахло тостами и чем-то еще, таким же теплым и вкусным. Ужин из ничего, и от живота к горлу прокатилась волна болезненной и совершенно безысходной нежности.
Бывали вечера, когда по лени обходились и меньшим.
Совсем недавно они звонили в доставку, а сегодня, закрывая за собой дверь и снимая куртку в прихожей, он услышал вышедшую навстречу Алису, и кивнул в ответ на приветствие, холодно и безапелляционно осознавая одну простую вещь: так больше не будет. Это первый и последний раз, когда она готовила ужин на троих.
— Ральф?
Алиса остановилась на первой ступеньке, не поднимаясь за ним не потому, что не могла что-то бросить без присмотра на плите. Просто не вторгалась.
Или не хотела.
К черту границы, — точно так же ясно он осознал, что устал их искать и придерживаться отведённых ощупью наугад рамок.
— Все в порядке.
— Где Чарли? — тщательно сдерживаемые тревожные интонации, почти требовательные.
— Завернул в магазин.
— А ты?..
Он махнул рукой, прося этим жестом просто прекратить, остановиться сейчас, пока еще можно, но она предсказуемо решила, что в виду имеется лишь конкретный разговор.
— Извини. Голова раскалывается.
В темноте за опущенными веками стало легче.
Вероятно, оттого, что слишком яркий свет перестал бить в глаза и виски, выдавливая мозг по капле.
Чарли заглянул к нему через час. Окликнул свистящим шепотом и убрался, плотно прикрыв за собой дверь.
Ральфи стало почти смешно, удушающе и истерично.
По-настоящему он переламывался в Нью-Йорке, в ту последнюю зиму. После того, как словил на очередном потолке очередную воронку и понял, что хватит. Пора была завязывать, пока не завязало его.
Из всего происходившего с ним тогда Ральфи лучше всего запомнил, что шел снег. Падал спокойными крупными хлопьями, а он сидел на каменном парапете с только что вскрытым конвертом в руках и плакал, как школьница. Заставлял себя снова и снова перечитывать казавшиеся бесконечными «Отрицательно».
Получив результаты анализов, он вернулся домой и больше не вспоминал, потому что все, что было потом, здесь, оказалось сущей ерундой, ненастоящей и легкой. А то, что он оставил там, — слишком напоминало творящееся с ним сейчас.
Виски пульсировали так сильно, что, казалось, кровь брызнет из ушей, а глаза вот-вот вытекут из орбит. И не станет необходимости решать и думать. И это был бы благословенный вариант, потому что…
Потому что он четырежды повторил себе: «Я не принимал», прежде чем сопоставил реальность с ощущениями и отголосками прошлого.
Потому что мозг отказывался функционировать нормально, словно встал на дыбы, бойкотируя элементарные действия.
Потому что единственным, что могло быть хуже тех истерично-радостных слез, оказался сотни раз заданный себе бестолковый вопрос: «Почему?».
Как будто в таких вещах можно спрашивать, за что.
Как будто на это в принципе можно ответить.
Ральфи знал, что нельзя. Знал так же точно, как и то, что боль никуда не уйдет.
Задача состояла в том, чтобы переплавить её во что-то более стоящее, и с задачей этой он не справлялся. Злость не помогала никогда, и, как следствие, Ральф не умел культивировать её в себе при необходимости.
Вот прятаться от зыбкого и неочевидного умел лучше, чем кто-либо другой. Прямо-таки не знал себе равных.
Творческий труп, содеянный дохлой же силой воли.
Ральфи уткнулся в подушку, хрипло, до слез, смеясь, когда поймал себя на том, что мысленно перебирает адреса точек и сопоставляет качество.
  
Обнадеживающе ли это — констатировать у себя истерику?
Едва ли.
К часу ночи он задумался о пресловутом коллективном безумии, как наиболее затратном выходе из сложившегося положения.
К двум он почти успокоился. Сердце стало биться в нормальном ритме так неожиданно, как если бы кто-то нажал на кнопку, и он лег на бок, наконец отдышиваясь и начиная вяло соображать.