"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Чем ближе приближалось время радиопередачи, тем больше капитан волновался.
Точно в двадцать четыре часа в эфире прозвучали первые точки и тире. Через равные интервалы времени радист Аввакумов передавал позывной — имя греческого бога коммерции «Гермес». Пятнадцать минут спустя он перешел на прием.
Затаив дыхание, все окружили рацию.
Обманутый неподвижностью людей, любопытный лемминг бесстрашно подошел к ним и долго смотрел на зеленый мерцающий огонек— контрольный глазок рации. Затем, учуяв запах консервированного мяса, лемминг разыскал пустую банку, схватил ее и, пятясь задом, потащил добычу к себе в норку. Банка гремела и, упираясь кромкой, не входила в узкое отверстие норы. Зверек визжал от бессильной ярости.
Клебанов поднял камень и с досадой швырнул в лемминга.
Рация работала на прием. Томительно долго тянулось время.
Похолодало. В темном небе сверкали россыпи звезд. Где-то на северной стороне небосклона зеленоватый всполох прочертил горизонт и погас. Снова вспыхнул и повис над головой. Словно чья-то хозяйская рука развесила просушить на звездной веревке зеленоватые, еще мокрые куски полотна.
Где-то далеко протяжно и жалостно завыл волк. У консервной банки снова появился лемминг. Он лапкой слегка притронулся к ней, и она упала набок, издав резкий металлический звук.
Клебанов вздрогнул. Секундная стрелка неумолимо бежала по циферблату, заканчивая круг последней, пятнадцатой минуты.
Снова передача: «Гермес»… «Гермес»… «Гермес»… и снова прием.
После шестой передачи позывных и безрезультатного ожидания на приеме рацию выключили.
По радиостанции вертолета Клебанов отправил в Мурманск условное донесение.
Спустя полчаса Клебанов получил ответ.
Утром следующего дня полковник Раздольный еще раз допрашивал Непринцева. Подтвердив свои первоначальные показания, Непринцев сообщил несколько интересных подробностей относительно «Института лекарственных трав» под Куксхафеном. Рассказал о своей встрече с неизвестным, по кличке Лемо.
В ночь на восемнадцатое Раздольный получил второе условное донесение от Клебанова. Утром девятнадцатого последовало третье донесение: на позывные ответа не было.
Полковник дал указание оперативной группе вернуться в Мурманск.
6. СИГНАЛ БЕДСТВИЯ
Пятые сутки сторожевой корабль «Вьюга» находился в дозоре.
Северо-восточный ветер крепчал. Серые, провисающие космами тучи мчались низко над кораблем, казалось задевая за верхушки мачт.
Когда анемометр показал скорость ветра пятнадцать метров в секунду, командир принял решение укрыться в бухте.
Мыс Святой Рог остался по левому борту «Вьюги».
У входа в залив Тихий вахтенный офицер доложил:
— Цель справа сто двадцать, дистанция пятьдесят пять кабельтовых!
По сведениям, которыми располагал командир, в этом районе Баренцева моря рыболовецких судов не было.
На запрос «Вьюги» неизвестное судно не отвечало. Сторожевой корабль развернулся и вышел в открытое море.
Со времени памятного разговора в кубрике боцман не забывал комендора. Если у других матросов корабля было достаточно личного времени и хватало досуга на то, чтобы написать письмо или прочесть книгу, то у Нагорного не оставалось ни одной свободной минуты. Ясачный въелся в комендора, словно ржавчина в якорный клюз. Боцман считал, что труд, требующий непрерывного напряжения и полной отдачи сил, вытеснит из головы Нагорного тоскливое раздумье о том, куда из-под ног уходит палуба корабля.
За камбузом, в компании двух матросов, так же, как и он, страдающих от морской болезни, Нагорный занимался оплеткой мягкого кранца. Здесь, в кормовой части корабля, в теплом и хорошо освещенном коридоре, качка чувствовалась меньше, чем на полубаке.
Руки Андрея огрубели, на ладонях появились тугие мозоли. Несколько лет назад он бывал в доме своего однокашника Димы Яблонского. Димина бабка преподавала в музыкальной школе сольфеджио. Рассматривая руки Андрея, бабка ахала: «Обратите внимание — это же руки Паганини!» — вспомнил Нагорный и улыбнулся.
— Чего ты? — принимая улыбку Нагорного на свой счет, спросил Тулупов, маленький, пухлый, словно отекший от сна, румяный матрос.
На каждом корабле всегда есть матрос, который становится объектом добродушных шуток. На «Вьюге» таким матросом был Федя Тулупов. Причиной этого послужила не столько его комическая внешность, сколько наивная доверчивость и обидчивый, самолюбивый характер. В первые же дни службы на корабле Тулупова назначили в наряд на камбуз, и кок — большой шутник — поручил Феде продувать макароны. Матросы, давясь от смеха, приходили на камбуз смотреть, как Федя Тулупов, разрумянившись от натуги, продувает макароны. Федю послали с кастрюлей в машинное отделение получить два килограмма сухого пара. Замполит капитан-лейтенант Футоров за шутки над Тулуповым строго отчитывал матросов. Но Федя был незлопамятен и никогда никому, не жаловался.
— Ты чего смеешься? — не получив ответа, переспросил Федя.
— Так, своим мыслям, — примиряюще сказал Нагорный.
В это время, меняя курс, «Вьюга» легла на борт, и матросов швырнуло к двери. Затаив дыхание, они наблюдали за тем, как медленно выравнивался корабль.
— Что, Федя, небось от страха душа закатилась в пятки? — спросил матрос Лаушкин.
— На море всякое бывает, — с видом бывалого моряка ответил Тулупов. — Мне вот один мичман рассказывал: есть такие моря, где вода от соли тяжелее железа. Якорь бросят, а он не тонет. Второй бросят — тоже не тонет! Кругом акулы так и шныряют, а боцман кричит: «Чего, салаги, смотрите?! А ну, бросайтесь в море топить якоря!»
— Ты же сказал, Федя, в море акулы, — напомнил, сдерживая улыбку, Нагорный.
— Ничего не поделаешь — служба! — ответил Федя. — Боцман приказывает — выполняй!
— Ну, ну, трави, Федя, через клюз помалу! — подмигнув Андрею, Сказал Лаушкин: он был любителем морских словечек.
Снова удар большой волны пришелся по борту, и их швырнуло к двери, ведущей на ют.
Нагорный подумал о том, что наверху сейчас волны врываются на полубак до самого волнореза… Почему-то, думая о волне, в поисках сравнений Андрей представлял себе оркестровую раковину в городском парке. Эта раковина, где по выходным дням играл духовой оркестр, была удивительно похожа на большую взметнувшуюся волну.
Размышления Нагорного прервал боцман. Ясачный, ступая медленно, вразвалку, неслышно подошел к ним. Взял из рук Андрея кранец, придирчиво проверил оплетку, затем, окинув взглядом матросов, приказал:
— Комендор Нагорный, впередсмотрящим! Заступите на вахту в первую смену! Одежда штормовая!
Повторив приказание, Нагорный спустился в кубрик, натянул стеганые брюки, резиновые сапоги, теплую с капюшоном куртку и поднялся на полубак.
Ветер гнал большую океанскую волну. Высоко вздымаясь, волна ударялась о нос корабля и в еще неутраченном порыве разбивалась о волнорез, обдавая пушку и надстройки полубака стывшими на лету брызгами. Всматриваясь в едва различимую линию горизонта, Нагорный держался за штормовой леер. Каждый новый пенистый вал с грохотом и свистом обрушивался на полубак, потом медленно откатывался назад, стекал через шпигаты и вновь с еще большей яростью бросался на корабль.
По колени в воде, обледенев на ветру, Нагорный нес вахту. Его брови заиндевели, над форштевнем вздымался новый вал, он инстинктивно закрывал глаза, и удар волны вызывал зримое ощущение яркой вспышки. После очередного, захватившего дыхание удара он открыл глаза и увидел среди мятущихся волн и косматых облаков мелькнувший красный огонек.
«Почудилось», — подумал Нагорный, но в это мгновение огонек вновь вспыхнул, и новый вал ледяной воды обрушился на комендора, увлекая его за собой. Андрей покатился по палубе, перелетел через волнорез и ударился о пушку. Вскочив, он вцепился руками в гриб вентиляционной шахты и уже движимый одним чувством долга крикнул:
