"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Скоро и я буду таким же, как они, — думал он.
И вот, все надежды рушились...
— Тяжёлый случай, Степан Федотыч,— сказал полковник Суслов, выслушав взволнованную речь старика и глядя на стоящего рядом смущённого Ермолая.
— Какое там тяжёлый, — горячился старший Серов. — Ошиблись доктора. С придиркой они. Или сам моего Ермолая не знаешь? Не гляди, что он ростом невысок. На лесозаготовках сто пятьдесят процентов давал, на уборке две нормы скашивал...
Оттого что Степан Федотыч горячился, мокрая от дождя борода его подпрыгивала, все движения стали необычно суетливы, а глаза смотрели сердито, будто Суслов был виноват в решении районной призывной комиссии.
Ермолай почувствовал неловкость за отца, но разве остановить теперь его красноречие?!
Полковник, словно догадавшись о мыслях Ермолая, поднялся из-за стола.
— Знаем мы твоего наследника. С удовольствием взяли бы его, только сами сделать этого не можем — прав нам не дано таких.
Суслов улыбнулся Ермолаю и, наклонясь, что-то тихо сказал старику.
— А поможет? — обрадованно и в то же время недоверчиво спросил Степан Федотыч.
— Должно помочь! Мы от себя тоже походатайствуем... А ты действительно хочешь к нам? — повернулся полковник к Ермолаю.
Ермолай не успел и слова вымолвить.
— Хочет?! Чего его спрашивать! — выкрикнул отец. — Разве возможно, чтобы парень в армии не служил, да еще комсомолец... Он должен Родину защищать!
Через месяц Ермолай снова наведался к полковнику Суслову.
— Поезжай, —сказал ему отец, — они уже наверное получили насчёт тебя распоряжение из Москвы.
Тогда, после первого посещения, по совету Суслова Ермолай и отец написали наркому письмо с просьбой зачислить Ермолая в пограничные войска. С таким же ходатайством обещал обратиться в Наркомат и полковник Суслов.
Суслов выслушал Ермолая внимательно.
— Ответа еще нет,— сказал он.— Но вы не огорчайтесь. Почта до Москвы идет две недели. А у наркома, надо думать, дел много, кроме этой просьбы.
Долго пришлось ждать. Но однажды в морозное утро, когда над хатами вставали и тянулись к высокому небу столбы дыма, к дому Серовых подъехали сани, запряженные парой гнедых. Два пограничника Пейзин и Урма зашли в дом.
— Ну, Ермолай, — сказал Пейзин, — за тобой приехали. Москва уважила твою просьбу.
  
2. ТРУДНЕЕ, ЧЕМ ДУМАЛОСЬ
 
Ермолай мечтал о схватках с нарушителями, о боевых столкновениях с японцами, а вот минула неделя, и даже ни одной тревоги не было. Японцы вели себя тихо.
— У нас участок спокойный, — объяснил старшина заставы Петеков.— И что тебе, собственно, хочется? Чтобы и здесь война была? Советскому Союзу мир нужен...
Участок спокойный, служба однообразная, а только поспевай поворачиваться. Ермолай не предполагал даже, что на заставе с него будут столько спрашивать и требовать. А спрашивали и требовали и начальник заставы лейтенант Яковлев, и старшина Петеков, и командир отделения сержант Ивлев. Слушай, повторяй приказания, да исполняй и не мешкай, а всё быстренько, бегом.
Однажды, не замышляя дурного, Ермолай вздумал было ответить Петекову, приказавшему ему подмести пол в казарме, что он только позавчера подметал, а Петеков заставил его стать смирно и сказал, что за препирательство Серов должен будет вне очереди наносить на кухню воды.
Возвратившись в казарму, Ермолай, не глядя ни на кого, разобрал постель, лег. В казарме было прохладно, и то ли от этого, то ли от волнения, Ермолая знобило.
— Сучковатый у парня характер, — сказал кто-то.
— Перемелется, мука будет! — заметил Пейзин.
— Не то ты говоришь, — вступил в разговор Ивлев. — Мука тут не при чём: сознания у него, видимо, еще нехватает, дисциплины маловато.
Они считали, что новичок спит, а он лежал с закрытыми глазами, охваченный острым чувством стыда.
Ермолай решил было встать и объяснить товарищам, что он лучше, чем они о нём думают, что он сам не понимает, как всё сегодня получилось, и больше такого не повторится, но разговор уже прекратился...
 
Со двора доносилось приглушенное ржание лошадей. В кабинете начальника то и дело звонил телефон. Дежурный медленно передавал телефонограммы.
Ермолай забылся далеко за полночь. Среди ночи его разбудил какой-то шорох. Четверо пограничников — его соседи — оделись и ушли в ночной наряд. Опять стало тихо.
В полутьме поблескивали затворы стоявших в пирамиде винтовок. Казалось, сталь, как и он, прислушивалась к ночным шорохам. Среди других винтовок стояла и его, Серова. Вручая её перед строем Ермолаю, начальник сказал, что винтовка принадлежала недавно демобилизовавшемуся пограничнику Карпову. Карпов был примерным, дисциплинированным бойцом, таким должен стать и Серов... А сегодня получилось недоразумение со старшиной...
Перед рассветом Ермолай так крепко уснул, что не расслышал команды и очнулся, лишь почувствовав как кто-то трясёт его за плечо.
— В ружьё! Тревога! — крикнул сержант Ивлев.
Ермолай с ужасом увидел, что все бойцы уже на ногах. Не разговаривая, притоптывая валенками, глубоко дыша от волнения, они быстро одевались.
Чувствуя, что ему не успеть за товарищами, и в то же время понимая, что на границе стряслось что-то необычное, Серов, путаясь в обмундировании, испытал и тревогу, и страх, и невыразимый стыд. Он не успел надеть шинель, а все были уже во дворе и, оседлав лошадей, ждали новой команды.
— Благодарю за службу!— поглядев на часы, сказал пограничникам начальник лейтенант Яковлев.
Узнав, что тревога учебная, Ермолай почувствовал облегчение, но готов был расплакаться от обиды на свою нерасторопность.
— Вы у нас новичок, и на первый раз я вам это прощаю, товарищ Серов, — сказал начальник, — но чтобы это было в первый и в последний раз.
Неприятности сыпались на голову Ермолая одна за другой. Неудачей начался и следующий день. Утром проходили кавалерийские ученья.
— Выводите коня, товарищ Серов, — приказал старшина.
Чего, чего, а этих учений Серов не опасался. Он с детства любил лошадей, привык с ними обращаться и поэтому смело вошёл в конюшню, где стоял Ездовой, ранее также принадлежавший Карпову. Однако Ездовой совсем не походил на колхозную Маньку. Зло кося коричневый глаз на незнакомого человека, он гневно бил о пол копытами. Ермолай невольно остановился.
Петеков догадался, что новичок струхнул, и улыбнулся:
— Выводите, выводите!
Пересилив робость, Ермолай шагнул в стойло: Ездовой, почуяв нерешительность незнакомца, вновь застучал копытом, захрапел и, круто повернувшись, прижал Ермолая широким крупом к перегородке.
Что тут делать: либо пан, либо пропал! Ермолай грубо прикрикнул. Конь на миг успокоился. Воспользовавшись этим, Серов схватил уздечку, похлопал Ездового по шее и вывел его на двор.
— Карпов был отличный конник! — не преминул сказать старшина.
Ермолай не знал норова лошади, волновался, но не желал отставать от остальных.
— Корпус держи прямо, не гнись!.. Свободней себя чувствуй, крепче шенкель, за луку не цепляться, упадёшь — не расколешься! — покрикивал Петеков. И, наконец, скомандовал: — Ры-ысью ма-а-арш!
Серов пришпорил Ездового и с замедленного шага сразу попытался перевести его на рысь. Конь помчался галопом.
Не успел Ермолай опомниться, как ноги его выскочили из стремян. Он схватился было обеими руками за луку, но в ту же секунду его вышибло из седла.
Проклиная всё на свете, Серов поднялся и под общий смех побежал за конём.
Единственным утешением оказалась для Ермолая мишень. В первый же раз он выбил норму, и Яковлев поставил его в пример двум другим молодым солдатам...
Вечером начальник вызвал Серова к себе в кабинет. Рядом с ним сидел сержант Ивлев.
— Садитесь, товарищ Серов, — предложил Яковлев и Ермолаю.
«Ругать начнёт», — с тоской подумал Ермолай, но лейтенант приветливо улыбнулся и сказал:
— Мы с комсомольским секретарём о вас сейчас беседовали. Комсомольцы хотели было обсудить ваш проступок на бюро, но решили, что вы свою вину сами осознали.