Чернокнижник из детдома 3 (СИ)

— Командир, сколько вы теряете людей в месяц?
Я скрипнул зубами. Неожиданный вопрос, не для камер. Но уходить от ответа — значило выглядеть слабым.
— В среднем — одного-двух, ранеными. Невозвратных потерь у нас ни разу не было. Если Пробой сложный — бывает больше. Но на выходе нас всегда ожидает команда целителей.
— И сколько Охотников в Гильдии гибнет из-за недостатка снаряжения? Или из-за того, что не успели получить помощь?
  
— Полагаю, много, — ответил я честно. — Если бы у них была нормальная связь, нормальное прикрытие, нормальные средства эвакуации и медики — потери сократились бы в разы.
Терехов кивнул, снова поворачиваясь к камере:
— Это то, о чём я говорю уже три года. Государство тратит миллиарды на защиту периметра, но забывает о тех, кто идёт в Пробои первыми. О разведчиках. Об Охотниках. О тех, кто закрывает эти дыры в реальности ценой своей крови. Я обещаю: если меня выберут — мы создадим систему реальной поддержки охотников. Не бумажную. Не ту, где вы годами ждёте ответа на запрос о бесчинствующих Тварях у вас за околицей. А ту, где помощь приходит в течение часа — двух. Где у каждого отряда есть нормальная связь, нормальное снаряжение и нормальная страховка. Где Охотники не будут собирать ягоды и травы, чтобы купить себе патроны на следующий выход.
Он замолчал. В тишине было слышно только, как ветер шуршит ковылём.
— Красиво сказано, — заметил Вепрь сзади, но без издёвки. Скорее — с надеждой.
— Мало сказать, — отозвался Терехов. — Надо сделать. Но для начала — надо увидеть. Услышать. Понять. Поэтому я здесь.
В этот момент я почувствовал, как Дух дёрнулся, посылая сигнал, чтобы привлечь моё внимание. Я раскинул Поисковую Сеть.
— Тихо, — поднял я руку. — Крупное. Движется сюда. Метров двести. Вепрь — готовь воздух. Лютый — огненный круг по периметру. Операторы — ушли за багги, быстро!
Съёмочная группа среагировала мгновенно — чувствовалась тренировка. Ольга, однако, осталась на месте, только взяла микрофон покрепче.
— Ольга, за технику! — рявкнул я.
— Я — с вами! — крикнула она в ответ.
— Дура! — выругался я, но времени спорить не было. Будет наказана, но позже.
Трава впереди зашевелилась. Сначала я подумал — ветер, но ветер дул с другой стороны. А потом из ковыля вынырнула голова. Огромная, лобастая, с закрученными рогами, на каждом из которых пульсировали багровые прожилки. Зубр-мутант. Не такой крупный, как я ожидал, но явно не мирный — глаза горели алым, а из ноздрей со свистом вырывался воздух.
— Активация боевая, — сказал Терехов спокойно, и я почувствовал, как вокруг него сгущается Сила. Не агрессивно, не напористо — а плотно, вязко, как кисель. — Командир, разрешите?
— Что вы умеете? — спросил я, готовя «Искру».
— Успокаивать, — ответил Терехов и шагнул вперёд.
— Назад! — заорал я, но он уже вышел из-за прикрытия. Я прикрыл его телепортом, поставив его в метре перед учёным.
Зубр взревел — низко, мощно, так, что земля задрожала. И рванул вперёд.
А Терехов просто поднял руку. Без заклинаний, без артефактов — просто поднял и сделал плавное движение, словно гладил что-то невидимое. И зубр… замер. В трёх метрах от него. Копыта вспахали землю, но тварь остановилась, словно наткнулась на стену. Дышала тяжело, глаза всё ещё горели, но в них уже не было той бешеной ярости.
— Тихо, — сказал Терехов. Голос его звучал ровно, спокойно, но я чувствовал, сколько Силы он вкладывает в это слово. — Тихо, Большой. Мы не враги. Мы — гости. Пройдём — и уйдём.
Зубр моргнул. Рога перестали пульсировать. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Развернулся — и, неспешно, словно ничего не случилось, побрёл обратно в ковыль.
Тишина.
— Снято? — спросил Терехов, оборачиваясь к операторам.
— Снято, — выдохнул тот, что помоложе. Старший молча опустил камеру и вытер лоб платком.
Ольга, стоявшая всё это время с открытым ртом, наконец нашла дар речи:
— Дмитрий Сергеевич… что это было?
Терехов усмехнулся, стряхивая с рукава невидимую пыль.
— Это, Ольга, называется «дипломатия». Иногда с тварями можно договориться. Если понимаешь, что им нужно. А им, как и нам, чаще всего нужно одно — чтобы их оставили в покое. — Он повернулся ко мне. — Командир, извините за самодеятельность. Но вы же сами сказали — тварь не агрессивная, пока её не трогать.
— Сказал, — процедил я сквозь зубы. — Но я не говорил, что можно выходить из-за прикрытия.
— А вы бы сами вышли? — спросил Терехов, глядя мне в глаза.
Я промолчал. Потому что знал — вышел бы. Если бы нужно было отвлечь тварь от группы, если бы не было другого выхода — вышел бы не задумываясь. Но сейчас… сейчас я просто не ожидал такого от кандидата в губернаторы.
— Ладно, — махнул я рукой. — Пронесло. Но это в последний раз, иначе — сворачиваемся. Вепрь — разведку по периметру. Лютый — не расслабляться. Операторы — собираемся, идём к центру Пробоя. Там должно быть Сердце и его осколки, ради которых мы, собственно, и пришли.
— А мораль? — спросил Терехов, когда мы двинулись дальше. — Вы же снимаете не просто так, а для предвыборной программы. Неужели не хотите, чтобы я сказал что-то… ну, политическое?
Я посмотрел на него. На этого странного человека, который пятнадцать лет изучал Пробои, который остановил мутанта голосом и который сейчас шёл по ковылю в бронежилете, надетом поверх дорогого костюма.
— Дмитрий Сергеевич, — сказал я, — Вы только что показали зрителям больше, чем за сто предвыборных роликов. Человек, который не прячется за чужими спинами. Человек, который умеет говорить даже с Тварью. Который не боится рискнуть, чтобы показать — он не просто обещает, он делает. Это и есть ваша предвыборная программа. Остальное — доделаем на монтаже.
Терехов рассмеялся — искренне, по-мальчишески.
— А вы, Санчес, оказывается, политик похлеще меня.
— Нет, — покачал я головой. — Я просто Охотник, который умеет считать деньги. И я уже прикинул, сколько стоят эти ваши обещания про связь и страховку. Это десятки, сотни миллионов. Вы уверены, что сможете их найти?
Терехов посерьёзнел.
— Уверен. Потому что если не я — то кто? Если не сейчас — то когда? — Он посмотрел на небо с двумя солнцами. — Мы привыкли, что Пробои — это проблема. А они — это ещё и ресурс. Огромный, неосвоенный ресурс. И те, кто первыми научатся его использовать, будут определять будущее. Не только нашего края — всей страны. Я хочу, чтобы это будущее создавали такие, как вы. А не те, кто сидит в кабинетах и перекладывает бумажки.
— Ольга, — сказал я, не оборачиваясь, — Вы это записываете?
— Каждое слово, — ответила она, и в голосе её я услышал то, что редко слышал раньше — уважение.
— Тогда пошли дальше, — я ускорил шаг. — Нам ещё трофеи собирать, а вы тут — речи толкаете.
Терехов догнал меня, и мы пошли рядом — охотник и учёный, командир и кандидат. Сзади шуршала трава, шелестели камеры, и где-то вдалеке, за ковылём, паслось стадо бизонов, которых мы решили не трогать.
Потому что иногда, как сказал Терехов, с тварями можно договориться. Если понимаешь, что им нужно. Если сам готов не только брать, но и отдавать.
Я думал об этом, когда мы собирали осколки для накопителей в центре Пробоя, когда грузили трофеи в багги, когда возвращались обратно через грань, и снова — запах озона, гул, хлопок, и родное, серое, но такое привычное небо над головой.
Дома. Мы вернулись домой.
А в голове крутилась одна мысль: может, не зря я ввязался в эту политику. Может, есть в ней люди, ради которых стоит рисковать. Не ради постов и денег, а ради дела. Настоящего.
  
Одно могу сказать — с Тереховым интересно.
А сегодня — сегодня был хороший день.
Ролик с Тереховым, всего лишь пятиминутный, вышел через день, в программе новостей.
Говорят, ровно столько времени составляет суточный лимит на каждого кандидата.