По требованию герцога (ЛП)

— Я знаю, почему я пришла сюда, почему я отдалась тебе. Я хотела быть с тобой, Себастьян. Потому что мне нравится быть с тобой, и никакой другой причины нет. И где-то между поцелуями и поддразниванием, среди всех твоих предупреждений…Я влюбилась в тебя, — тихо сказала она, сжимая руки по бокам. — Ты знал, кто я такая. На этот раз не было никакой маскарадной маски. Так что тебе нужно спросить себя — если я так не подхожу тебе, почему ты отдался мне?
Затем она исчезла.
Он последовал за ней в холл, но дверь на заднюю лестницу для прислуги была широко открыта. Не было никакого смысла гнаться за ней. Она уйдет прежде, чем он успеет спуститься на первый этаж. И что бы он сказал ей в любом случае, что могло бы смягчить боль, которую он ей причинил?
Бормоча череду проклятий себе, своим братьям, ей — всему, что привело их в эту невозможную ситуацию, — он ворвался обратно в свои комнаты. Он позволил гневу прийти, позволил ему заполнить пустую дыру, зияющую в его груди там, где было его сердце, потому что он знал, как управлять гневом. С чем он не знал, как справиться, так это с любовью.
Он остановился и огляделся вокруг, пораженный тем, насколько изменилась комната сейчас, чем она была всего несколько минут назад, когда они все еще были счастливы и она была в безопасности в его объятиях. Ее отсутствие теперь заполняло пространство, только усиливая то, насколько тихим и пустым был дом без нее. И что было хуже, ничто в комнате не указывало на то, что она когда-либо была здесь, что она когда-либо признавалась в любви к нему. Даже ее ночная сорочка исчезла. Единственными оставшимися от нее следами были стойкий запах розовой воды и ее проклятая книга.
Выругавшись, он схватил книгу с пола и бросил ее на стул. Она открылась, и между страницами выскользнул сплющенный листок красной бумаги. Его сердце остановилось, когда он узнал, что это. Роза из папье-маше, которую он подарил ей в Воксхолле.
Он уставился на нее, не в силах дышать из-за ледяной боли, которая сжимала его грудь, как кулак, и угрожала задушить крошечную частичку жизни, все еще скрытую глубоко внутри него.
Раздражающая, надоедливая, доставляющая неприятности девушка любила его и хотела провести всю жизнь, делая его счастливым, в то время как он ничего так сильно не хотел, как позволить ей это.
И он ни черта не мог с этим поделать.
— Где Миранда? — потребовал знать Себастьян, войдя в гостиную Одли-Хауса в тот же день и обнаружив свою сестру Жозефину, стоящую у окна. Между ним и Мирандой все уже было сказано, но он хотел увидеть ее, чтобы убедиться, что ее репутация все еще в безопасности. По крайней мере, это была ложь, которую он говорил себе. Правда заключалась в том, что он уже скучал по ней и хотел убедиться, что с ней все в порядке, ненавидя себя за ту боль, которую причинил ей.
Он поцеловал сестру в щеку, когда она отвернулась от окна и поздоровалась с ним.
— Похоже, это вопрос дня, — озабоченно пробормотала она.
— Что ты имеешь в виду?
Его сердце подпрыгнуло от паники. Не могло быть, чтобы новости о том, что произошло между ними, дошли сюда раньше него. Если только сама Миранда…Боже милостивый. Его разум наполнился всевозможными ужасными возможностями.
— Где она?
Он оглядел комнату.
— И где мама? — спросил я.
— Мама с Томасом выехали. Она подняла руку, чтобы нервно поиграться с золотым кулоном, висевшим у нее на шее, и на ее лбу появилась легкая морщинка беспокойства.
— Они отправились за Мирандой.
А потом его сердце полностью остановилось.
— За ней? — повторил он, и его кровь застыла от беспокойства.
— Куда?
Она покачала головой и, словно почувствовав его беспокойство, ободряюще положила руку ему на плечо.
— Миранды не было в ее комнате этим утром, когда горничная вошла, чтобы развести огонь. Мы с мамой подумали, что, возможно, она встала рано и пошла прогуляться в парк.
Он старательно сохранял невозмутимое выражение лица, несмотря на сильное беспокойство, скручивавшее его внутренности. Нет, она не ходила в парк. На рассвете она все еще была в его постели.
  
Но это не объясняло, куда она отправилась после того, как сбежала с Парк-Плейс, или где она сейчас. Новый ужас охватил его.
— Ты сказала, что Чесни и мама отправились за ней.
Жози кивнула, озабоченно нахмурившись.
— В какой-то момент она пришла домой, собрала сумку и снова ушла. В Ислингем. Она взяла записку с чайного столика и протянула ему.
— Она оставила это на своей кровати. Она утверждает, что ее сезон был ошибкой и что ей нужно вернуться в деревню.
Ему не нужно было читать записку, чтобы почувствовать укол вины в животе за то, что он не только испортил ей сезон и лишил ее невинности, но теперь еще и прогнал ее. Он уже чувствовал ее потерю, как зияющую рану, которая, как он подозревал, никогда не заживет.
— Мама настояла, чтобы они с Томасом поехали за ней, — объяснила Жози.
— Она надеялась, что они смогут поймать почтовую карету и привезти ее обратно.
— Они не поймают ее, — мрачно поправил он. Если она была такой же решительной как когда бежала с Парк-плейс, такой же расстроенной и злой в равной мере, им придется преследовать ее до самого Линкольншира, прежде чем они ее найдут.
Озадаченно покачав головой, Джози прикусила губу.
— Я не понимаю. У нее был такой прекрасный сезон. К ней даже приходили поклонники, особенно мистер Даунинг.
Себастьян избегал взгляда сестры. Нет, не Даунинг. Он позаботился о том, чтобы прогнать этого мужчину на следующее утро после оперы, когда Даунинг прибыл на Парк-плейс, чтобы попросить официального разрешения ухаживать за ней с намерением предложить брак. Он вел себя как ревнивый придурок, убедившись, что мужчина в последнюю минуту отказался от их прогулки в Воксхолле. Знал ли он подсознательно уже тогда, что хочет Миранду для себя?
— Я думала, у них все серьезно, — пробормотала Жози, ее пальцы снова теребили кулон. — Я была уверена, что он сделает ей предложение и что она примет его.
— Что заставило тебя так подумать?
Он притворился равнодушным, когда взглянул на записку, скрывая свое растущее беспокойство за Миранду. Она прекрасно справится в дороге одна, он не беспокоился об этом. За последние несколько недель он видел, как она превратилась из взбалмошной девушки в женщину, которая нашла в себе смелость схватить то, что хотела, и он узнал, что она была гораздо более чем способна позаботиться о себе. Но сейчас он беспокоился за ее сердце. Если он навсегда погасил в ней свет, он никогда не сможет простить себя.
— Ну, он поцеловал ее, — ответила Жози, — и, по-видимому, сделал немного больше.
Он поднял на нее глаза.
— Что ты сказала?
Ревность обожгла его при мысли о том, что Даунинг прикасался к ней. Он ревновал к любому мужчине, который прикасался, кроме него.
— Когда?
— В ту ночь, когда вы все отправились в Воксхолл.
Не заметив, как он внезапно напрягся, Жози взяла у него записку и положила ее обратно на стол.
— Она вернулась домой вся взволнованная и растерянная, и она призналась, что он поцеловал ее.
Он болезненно поморщился.
— Это был не Даунинг.
— О?
Она посмотрела на него и моргнула, слегка смущенная.
— Тогда кто?
— Это был не Даунинг, — твердо повторил он вместо этого, надеясь, что тон его голоса помешает ей настаивать дальше.
Она с любопытством посмотрела на него, потом покачала головой.
— Я полагаю, что мистер Даунинг сейчас все равно не имеет значения. Но я думала… — У нее перехватило дыхание, когда ее осенила новая мысль. — Возможно, она ушла, потому что была больна. У нее были эти головные боли…
— Они не были серьезными, — заверил он ее. Ее единственной головной болью — и болью в сердце — был он. — Скорее всего, она скучала по дому.
И, несомненно, у нее было разбито сердце. Из-за него.
Жози покачала головой, не принимая этого объяснения.
— Эмили сказала, что ты приходил на лекцию и говорил с Мирандой. Она говорила тебе что-нибудь о том, что несчастна и хочет вернуться домой? В последнее время вы двое проводили довольно много времени вместе.