Старсайд (ЛП)

Я закрываю свой разум от воспоминаний о безжизненном взгляде того существа и принимаюсь мыть грибы в водопаде. Я оттираю грязь с них и с оставшихся ягод, раскладывая их на гладком камне, чтобы подсохли.
Я наблюдаю, как солнце насаживается на пики гор и расплывается золотистым пятном. Оно исчезает быстро. Затем я пробираюсь в пещеру. Рэйкер возвращается спустя несколько минут. С пустыми руками.
  
Я пытаюсь скрыть злорадство, но безуспешно.
— Что такое? Не смог найти еще одно доверчивое существо, чтобы прикончить?
Он проходит мимо, даже не взглянув на меня.
— Может, если бы ты позволил мне помыться, ты бы успел найти себе ужин, — говорю я, с аппетитом хрустя одним из корешков.
Его меч с резким треском вонзается в каменный пол, отчего по камню расходятся трещины.
Я лишь пожимаю плечами.
— Игнорируй меня. Прости, я забыла правила. Молчать и слушать. Не мыться. Не протестовать, когда дружелюбных созданий убивают прямо у тебя на глазах.
При этих словах он резко разворачивается.
— То, что у него в рогах были гребаные цветочки, еще не делает его дружелюбным, — выплевывает он со всем презрением мира.
Я в упор смотрю на него и вскакиваю на ноги.
— Это было кроткое создание в священной роще. В его взгляде было больше осознанности, чем в твоем, ты, демоническое чудовище!
Его голос полон яда:
— Это «кроткое создание» было в секунде от того, чтобы насадить тебя на рога.
Мой смех эхом разносится по пещере.
— О, так вот оно что? Ты меня защищал?
Он издает презрительный звук.
— Твоя жизнь не имеет значения, кроме того факта, что ты обладаешь вещью, которая мне нужна. Пока что ты нужна мне живой. К несчастью.
Я мысленно кланяюсь в ноги самой себе из прошлого за то, что сожгла карту, потому что у меня нет ни малейшего сомнения: Рэйкер прикончил бы меня еще несколько дней назад, будь она у меня на руках.
Он меня не убьет. И это придает мне смелости наконец-то по-настоящему залезть ему под кожу. Он игнорировал меня днями. Он бросал меня. Он оскорблял меня на каждом шагу.
К черту. Его.
Я делаю медленный шаг к нему.
— Я вызываю у тебя отвращение, верно? — спрашиваю я, склонив голову набок и пытаясь разглядеть в глубине капюшона хоть что-то, во что можно было бы впериться взглядом. Хотя бы намек на те серые глаза. Но вижу лишь тьму.
— Ты даже не представляешь какое, — отрезает он.
Я оглядываю его с ног до головы, гадая, почему я так сильно его раздражаю. И нахожу вполне рабочую теорию.
— Ты считаешь, что я недостойна этого меча.
Он делает шаг вперед.
— Ты не достойна никакого меча, — говорит он, приближаясь. И не останавливается на этом. — Ты слабая. Ты безрассудная. Ты даже, блять, плавать не умеешь.
Мои щеки пылают. Его слова жалят, как ножи, сдирая кожу с моих самых уязвимых мест. И всё же я вздергиваю подбородок.
— Тем не менее, он принадлежит мне, — бросаю я, стоя прямо перед ним.
— Ненадолго, — отвечает он. И это звучит не как угроза, а как обещание.
Он не ошибается, и я ненавижу его за эту правоту. Ненавижу то, что он знает: это задание меня погубит, потому что я прыгнула выше головы, ослепленная своей неутихающей болью.
Он видит это. Видит мои слабости. А я хочу, чтобы он вообще ничего обо мне не знал.
Я почти задыхаюсь от ярости. Он — тень, возвышающаяся надо мной. Мне приходится до предела закидывать голову, чтобы просто сделать вид, будто я смотрю в лицо, скрытое за маской и мраком. Я вывела его из себя. Теперь я хочу провернуть нож своих слов, раз уж не могу ударить его настоящим клинком. Пока не могу.
— Тебя, должно быть, бесит, что этот меч выбрал меня… ведь это значит, что мы не так уж и различны. Это значит, что в каком-то смысле мы — ровня, — мурлычу я, надеясь, что слова попадут в цель. Губы кривятся в улыбке. Я чувствую, как меняется атмосфера, как вскипает его сдерживаемый гнев.
Он наклоняется к самому моему лицу, словно хочет, чтобы я расслышала каждое слово:
— Мечи стоят ровно столько же, сколько их владельцы. Твой — такой же жалкий, как и ты сама.
Я вздрагиваю. Это слово — «жалкий» — вонзается в сердце глубже любого кинжала, но он не останавливается. Он склоняется еще ниже.
— В тебе нет ничего, что могло бы сравниться со мной.
Рэйкер сверлит меня взглядом, будто подначивая сказать что-то еще. Словно он думает, что наконец сломил меня. Его слова были призваны причинить боль. И они причинили. Но я не то пламя, которое можно так просто погасить. Я не позволю ему смотреть на меня и видеть одни лишь слабости.
Я смотрю в эту тьму, не мигая.
Хватит тайн. Хватит прятаться. Хватит терпеть его оскорбления, когда я даже не вижу его чертова лица. В мгновение ока я вскидываю руку к его маске, чтобы сорвать её.
Его ладонь выбрасывается вперед так же стремительно, болезненно сжимая мое запястье. Я вскрикиваю от силы его хватки — он едва не ломает мне кость.
— Не смей, — рычит он.
Я оскаливаюсь. Хватка не ослабевает ни на йоту.
— Говорят, под этой маской скрывается чудовище. Поэтому ты её и носишь, — выплевываю я ему в лицо. — Было бы неплохо, я думаю. Чтобы твое лицо соответствовало твоему гнилому сердцу.
Он слегка ведет головой, словно оглядывая меня с ног до головы.
Я знаю, что он видит. Мой ворот, застегнутый до самого подбородка. Рубашку, закрывающую руки до самых костяшек пальцев, несмотря на жару.
— Я мог бы сказать то же самое о тебе, — бросает он.
Конечно, он замечает всё. Я сверлю его яростным взглядом. И почти физически чувствую, как он отвечает мне тем же.
Это дуэль, в которой я жажду победить. Но мгновения сливаются воедино; я так долго вглядываюсь в пустоту под его капюшоном, что мне почти мерещатся эти серые глаза и серебряная маска. Наше тяжелое, гневное дыхание заполняет пещеру, его хватка становится еще крепче — и вдруг…
Он отбрасывает мое запястье, словно больше не в силах выносить прикосновение ко мне, и уходит прочь, оставляя меня сгорать от стыда.
Ублюдок.
Я ненавижу его. Его слова не должны меня задевать — но задевают.
Ягоды, которые раньше казались такими сладкими, теперь почти безвкусны. Я проглатываю их, запиваю водой и аккуратно упаковываю остатки еды.
Я смотрю туда, где скрылся Рэйкер. Вижу его силуэт — он лежит на боку, спит. Его меч совсем рядом со мной, вонзен в землю. Я даже не пытаюсь его тронуть.
Но его мешок… Мешок лежит прямо у входа.
Я слежу за его фигурой, делая осторожный шаг. Пошел ты.
Осторожными движениями я запускаю руку внутрь — и нахожу то, что искала. Мыло. Сжимаю его в ладони, подхватываю свой меч и прыгаю сквозь завесу воды.
Я не жалкая, — думаю я, углубляясь в темноту.
Под бледным серпом луны я снимаю одежду.
Мои метки светятся тусклым светом, как это иногда бывает. Они тонкие, почти не отличаются по цвету от моей кожи. Если бы не этот серебристый отлив, они были бы почти незаметны.
Вода слабо мерцает в темноте. По её поверхности лениво дрейфуют пышные белые цветы и причудливые листья кувшинок, похожие на дорогое кружево с вырезанными узорами.
Красиво. Здесь всё — само совершенство.
С мечом в одной руке и мылом в другой я вхожу в ручей и бреду к заводи, где вода почти неподвижна.
«Нельзя тратить слишком много, иначе он заметит», — думаю я, принимаясь оттирать кожу. Я мою ноги, живот, затем, вспомнив о грязи на щеках, намыливаю волосы и лицо.
Я замираю.
Это мыло… лучший аромат, который я когда-либо вдыхала. Что-то природное… что-то, чему я не могу подобрать названия.
Я глубоко вдыхаю этот запах и вздыхаю. У этого демона приятный парфюм.
  
Ублюдок.
С сожалением я откладываю мыло на камни. Смываю пену с кожи и откидываю голову назад, прочесывая пальцами спутанные пряди волос.
В какой-то момент я осознаю, что стою по пояс в воде… и мне не страшно. Пульс не частит. Раньше я опасалась даже приближаться к купальням — не то чтобы их было много на Штормсайде.