Старсайд (ЛП)

Я сглатываю; в горле першит от жажды. Теперь, когда он ушел, когда я больше не бегу, на меня разом обрушивается вся тяжесть голода и истощения. Колени едва не подкашиваются. Не показывай слабость, — думаю я. — Ты столько времени обходилась без воды. Продержишься еще несколько минут.
Я пытаюсь. Стою, сражаясь со своей гордостью, но проигрываю. Я разворачиваюсь и бросаюсь на звук, даже не высматривая рыцаря-демона; мои глаза, мысли и чувства сосредоточены исключительно на потоке воды — настолько синем, что он кажется почти светящимся.
  
К черту всё. Жажда так сильна, что я падаю на колени и пью прямо из ладоней. Я жадно глотаю воду; она стекает по шее, пропитывая рубашку, пока в горле наконец не исчезает эта сухость.
Только тогда я наконец замечаю его. Он повернулся ко мне, прислонившись к стене пещеры. Он всё еще в капюшоне. Разумеется. Он вообще его когда-нибудь снимает? А маску? Есть ли под ней вообще лицо? Если верить слухам — нет. Он зверь. Истинный дьявол. Я не вижу выражения его лица, но презрение отчетливо читается в том, как он смотрит на меня сверху вниз. Он считает себя лучше меня. И, вероятно, он прав.
Чего он не понимает, так это того, что я пойду на всё, чтобы дойти до конца. Я сделаю всё то же самое, чем он угрожал мне, и даже больше.
Я не вижу его глаз — хотя знаю, что они у него есть, я видела их когда-то под серебряным шлемом, — но мои ничем не скрыты. Я свирепо смотрю на него и надеюсь, что он чувствует мою ненависть. За годы она не угасла. Если уж на то пошло, она только выросла.
Я использую его точно так же, как он использует меня, а затем убью его за то, что он совершил. И он это заслужил.
В памяти вспыхивает его образ под дождем. Ненависть в его глазах, холод металла у моего горла и…
Мои пальцы с силой впиваются в холодный каменный пол, прежде чем я заставляю себя начать умываться. Затем, почувствовав себя относительно чистой, я прислоняюсь к гладкой стене пещеры.
Ни за что на свете я не усну сегодня. Не тогда, когда я наполовину уверена, что Рэйкер выпотрошит меня во сне и заберет меч, плевав на всякие карты.
Он мог бы сделать это, даже если бы я бодрствовала, — мелькает мысль, но я не собираюсь рисковать. Я прижимаю клинок к груди и устремляю взгляд на выход из пещеры.
Тьма почти поглотила небо. Взошла луна. Воздух полнится воплями тварей, взмывающих в угасающий свет, пока лес всё еще ревет в объятиях пламени. Они прекратили охоту на меня. Пока что.
Моя голова бессильно откидывается на камень, тело становится ватным; накатывает волна облегчения, и воля к борьбе оставляет меня. Я устала, так чертовски устала. А ведь я не прошла и пятой части пути.
Тело изнурено, но мысли мчатся вскачь. Раньше я могла думать только о выживании. Теперь же всё, что я гнала от себя, настигает меня разом.
Моя дракониха. Моя беспламенная дракониха.
Надеюсь, с ней всё в порядке. Надеюсь, она не совершит глупость, пытаясь меня отыскать. Ведь беды всегда находят меня сами.
Какая-то часть меня скорбит, хоть мы и знали друг друга недолго. Она прекрасна и могущественна — но я видела, что какой-то частице её существа была нужна частица моего. И что, возможно… возможно, если бы у нас было чуть больше времени, мы бы смогли обрести наше пламя вместе.
Кира. Она уже должна быть на той стороне. Интересно, как её нога? Зара помогла ей. Я знаю, что помогла. Надеюсь на это.
Зейн. Удалось ли ему приручить шлемоястреба? Я почти вижу его на спине птицы: синие перья отливают серебром в лунном свете.
Но я так же легко могу представить его тело, запутавшееся в ветвях деревьев, со стрелой во лбу.
Я зажмуриваюсь, прогоняя это видение. Нет. Зейн сильный. И Кира сильная. И моя дракониха. И я. Этот путь убьёт меня, но не сейчас.
Только не сейчас.
Я продолжаю смотреть в небо, погруженная в свои мысли, пока сквозь тьму не проступают звезды, сверкающие точь-в-точь как мой меч. Здесь, на этой стороне, они светят ярче. Их так много, целая галактика — словно бесконечные россыпи веснушек, что покрывали мои щеки летом. У сестры их было больше. Они были у нее повсюду. Я пересчитывала их, одну за другой, чтобы помочь ей уснуть. Я спала рядом с ней, потому что она боялась темноты. Она спала, обхватив меня рукой, — была убеждена, что однажды ночью кто-то попытается забрать меня, и говорила, что ни за что меня не отдаст.
Я смеялась:
— И что сделает твоя рука, если демон решит меня забрать?
— Я проснусь, — отвечала она с непоколебимой уверенностью. — И я спасу тебя.
Я верила ей. Верила, что она спасет меня от чего угодно.
Если бы только я смогла спасти её.
Я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от воспоминаний. Слеза катится по щеке. Удивительно, что они у меня еще остались. Но они бесконечны — так же, как эта агония. Так же, как это чувство вины.
Потому что я делаю это не только ради них. Я делаю это и ради себя. Может быть… может, если я убью богиню, погубившую их, это хоть немного меня оправдает. Потому что это я — причина, по которой они мертвы.
Это из-за меня их всех не стало.
Раньше я жаждала сна, потому что в своих грезах они всё еще были живы. Но со временем воспоминания потускнели. Как бы я ни сражалась за их ясность, они были словно песок в ладонях, просачивающийся сквозь пальцы. Я перепробовала всё, чтобы укрепить память. Запоминала бессмысленные вещи, читала книги, а затем пересказывала их задом наперед, пытаясь тренировать мозг, как мышцу. Отчасти это сработало. Но всё равно с каждым прожитым годом я помню всё меньше.
Теперь кошмары приходят ко мне чаще, чем добрые сны. Ибо, хотя воспоминания о светлых временах померкли, события той ночи не поблекли никогда. Они всё так же реальны, как и в тот миг, когда всё случилось. Я проживаю ту ночь снова и снова. И конец у неё всегда один.
И я желаю. Желаю, чтобы у меня было хоть что-то ценное, что я могла бы отдать богам, лишь бы вернуться назад и всё изменить. Но даже боги на такое не способны. Поэтому вместо этого я их убью.
Мой разум прокручивает воспоминания. Их десять — тех, что я храню больше всего. Тех, что я отказываюсь забывать.
Номер один — тот первый раз, когда я держала сестру на руках. Мне было всего три года, но я помню, как она посмотрела на меня и улыбнулась. Когда её крошечные пальчики обхватили мой палец, я подумала: «Ты. Я сделаю для тебя что угодно».
Она никогда не переставала так на меня смотреть — как на человека, которому можно доверять. Как на того, кем можно восхищаться. Кого-то, кто достоин хоть чего-то в этом мире.
Даже в самом конце она не сомневалась во мне. Не винила меня.
Она…
Шепот. Он едва пробивается сквозь треск лесного пожара. Настолько нежный, что его можно принять за дуновение ветра.
Но этот голос я узнаю где угодно.
— Арис.
Я не смею дыхнуть. Это воображение. Это воспоминание. Это мой разум играет со мной, это…
— Арис, это я.
Я поднимаюсь на ноги. Рэйкер спит, ссутулившись у стены. Его меч воткнут в землю перед ним, точно часовой.
Я знаю, что это невозможно. Знаю, что всё это не по-настоящему. И всё же я иду на звук. Я дохожу до самого входа в пещеру, и тут всхлип срывается с моих губ.
Потому что там, внизу, на лесной подстилке, стоит моя сестра.
Она выглядит точно так же, как в ту последнюю ночь. Тот же белый ночной наряд. Те же ленты в волосах.
Моя сестра.
Увидев меня, она улыбается. Улыбается.
— Ты так изменилась, — говорит она, и её лицо озаряется светом. — Ты такая красивая, Арис.
Она здесь. Я знаю, что это невозможно, но она здесь. И она никогда раньше не произносила именно этих слов, а значит, это не может быть воспоминанием. Это правда. Должно быть, это правда.
  
Мои руки дрожат. Я задыхаюсь от рыданий.
— А ты совсем не изменилась, — шепчу я, и глаза жжет от слез. Позади неё полыхает лес. Сама же она мерцает, словно лунный свет.
Призрак. Должно быть, она призрак — вроде тех, что обитают в королевском дворце.